Дмитрий АВИЛОВ

КОШКА С ОДНИМ ХВОСТОМ

Авилов Д.А.

Кошка с одним хвостом. Сборник рассказов. — Санкт-Петербург, Скифия-принт, 2017. — 152 с.

Сборник рассказов «Кошка с одним хвостом» включает в себя серию новелл о буднях службы в рядах Вооруженных сил СССР. Автору рассказов, Дмитрию Авилову, «посчастливилось» оказаться в рядах срочников, направленных на ликвидацию аварии на Чернобыльской АЭС.

ISBN 978-5-98620-263-1 © Д.А. Авилов

...а зачем здесь я? Из любопытства. — Твой порок, — сказал Восьмой, — а пороки у нас лечат.

Александр Абрамов, Сергей Абрамов

«Легенда о снежном человеке»

Друзья мне говорят:

— Напиши про Чернобыль! Ты же был на Чернобыле? Ну вот и напиши об этом!

Ну а как я могу написать про Чернобыль и не рассказать про службу в армии? Ведь ликвидация последствий аварии на ЧАЭС1 была для нас, как «дембельский аккорд». С другой стороны, это был лишь некий мимолётный эпизод в нашей долгой и срочной службе. Какие-то два месяца из тех двух лет, в течение которых мы отдавали свой первородный долг Родине.

Но нет, не переживайте. Все два года я вам описывать не собираюсь. Поведаю только о том, что, как говорится, к слову пришлось. К тому же, когда где-нибудь в компании, да под пиво, набравшись смелости, я принимаюсь об этом рассказывать, обязательно находится тот, кто начинает спорить, протестовать и даже обвинять. Причём делать это столь рьяно, как будто речь идёт о чести прекрасной дамы:

— Да ты, брат, гонишь! Да разве ж это армия?! Да ты, брат, службы не видел!

Ну, может быть, может быть… Может быть, так оно и есть. Тогда что ж? Тогда, пожалуй, во избежание, так и начнём.

Ничего этого не было. Все фамилии, имена и обстоятельства выдуманы, а совпадения случайны. И страны этой больше нет, и никогда не было, и меня там не было. Да разве могло такое быть? Конечно же, нет, так не бывает, я, конечно же, всё это выдумал.

ЧАЭС — Чернобыльская атомная электростанция имени В. И. Ленина.

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Вильча — Неданчичи… Неданчичи — Вильча… Для меня «зона», или, как её официально называют, «зона отчуждения», сводилась к отрезку железнодорожного полотна между этими двумя населёнными пунктами. Вообще-то, нас изначально готовили диспетчерами на станцию Янов. Был и такой проект. Месяца полтора-два мы честно что-то учили, но гражданские, принимавшие экзамены, нас «завернули», сказав, что на диспетчера в такие сроки не готовят. Спасибо им, конечно, но мне, например, тогда было очень обидно. Во-первых, я учил, и по билетам я всё ответил, ну, почти всё. Во-вторых, ну что там была за работа? Чтобы было понятно, я поясню — для тех, кто не знает, как ходят поезда.

Вот есть перегон, участок железной дороги, допустим, между станциями Вильча и Неданчичи. Дорога в одну колею. Когда на этот перегон входит состав, предположим, со стороны Вильчи, он его, как говорят, занимает. Диспетчер Вильчи сообщает об этом коллеге на Неданчичах, и тот, в свою очередь, никого на этот участок пути уже не выпускает. То есть только один состав на перегоне. А станция Янов находится примерно посередине, аккурат напротив ЧАЭС, делит перегон надвое и позволяет загнать туда уже не один, а два состава. Вот такая арифметика. А движения-то там никакого.

Ну, «вертушечка»2 придёт — грунт скинет, ну, дрезинка бойцов «на лопату» привезёт — и всё. Тишь да гладь.

За путями — Припять, за плечом — Рыжий лес. Один состав на левом перегоне, другой состав на правом, а ты — посередине. И тишина. Опять-таки четвёртый энергоблок недалеко. Будет что вспомнить, в альбом вставить. Кстати, скажу сразу, чтобы не путаться. Это в ВДВ «вертушками» вертолёты называли, у нас в ЖДВ так назывались специальные составы, которые ходили туда-сюда. Например, с грунтом, от карьера до новостройки.

Но горевали мы недолго. Весь этот аттракцион со сдачей экзаменов провалился под Новый год, а уже в марте нас снова засобирали в долгожданную командировку. К тому времени мы, наверное, здорово всем надоели в Мостиске3 — толпа преддембелей4 и дедов5, откровенно пинающих балду и уже с трудом соблюдающих даже видимость уставных взаимоотношений.

А поскольку я был не только преддембелем, но и связистом, в батальоне связи, где, разумеется, были свои связисты, мне совершенно нечего было делать. То есть совсем. То есть до такой степени, что я буквально хватался за любую работу, не унизительную для моего статуса. В какой-то момент надо мной сжалились. Выдали шурупы, молоток, шлямбур, и я принялся самозабвенно долбить стены по всей казарме. Вешал карнизы, полки, какие-то плакаты с наглядной агитацией. Кончилось это тем, что, вешая очередной стенд, я пробил насквозь перегородку в «ленинской комнате» и шмат штукатурки рухнул в соседнюю аудиторию, где шла политинформация.

Вообще-то наша часть, как говорили, располагалась в старых австрийских казармах — двухэтажных зданиях красного кирпича, с высоченными потолками и метровыми стенами. Мысль о том, что комнаты, в которых проходили занятия, были поналеплены вдоль короткой стены в полкирпича6, просто не приходила в голову. Надо ли говорить, что дыру в стене я не стал заделывать, а просто прикрыл очередным стендом.

По достоинству оценив моё усердие и смекалку, наш новый замполит пригласил меня вместе с другими неприкаянными помочь ему с ремонтом. Справились, надо сказать, мы быстро, за день или за два. Что-то подмазали, где-то подштукатурили, побелили потолок, поклеили обои... По окончании работ, в знак благодарности, замполит неожиданно широким жестом выставил нам ящик пива и по-отечески сел пить его с нами. Он был немногим старше нас — старлей, недавно закончивший училище. Под конец посиделки он так расчувствовался, что закатил пламенную и неуставную речь.

— Эх, пацаны, вам, считай, завтра на дембель7, а мне ещё двадцать пять лет! Трубить и трубить!

Хороший он был мужик. Надеюсь, воспользовался перестройкой и устроился на гражданке.

Но надо сказать, что пивко-то мы и без него потягивали. Нами даже был разработан и внедрён способ покупки в увольнительном ящика пива на «наркомовские» семь рублей. А вдохновило нас на это некое произведение Катаева, в котором мальчик сетовал, что дедушка, мол, купил голубой шкалик за шесть копеечек, напился и разбил пустую бутылку, а ведь мог бы её сдать и выручить копейку залога. Могут теперь что угодно говорить про советскую систему образования, но нас научили читать, считать и выделять главное.

А теперь — смотрим внимательно.

Ящик пива «Ячменный колос», 20 бутылок по 54 копейки — 10 рублей 80 копеек. А у нас, напоминаю, только «наркомовские» 7 рублей. Не получается?

Считаем: 6 рублей 48 копеек — 12 бутылок пива и 52 копеечки в остатке. Аккуратно выпиваем и сдаём дюжину пустых бутылок по 20 копеек. Получаем 2,40 да 52 копеечки остатка — итого 2,92.

На вырученное покупаем пять бутылок пива по 54 копейки и имеем ещё 22 копейки в остатке.

Пиво аккуратненько выпиваем, посуду сдаём и к вырученному целковому прибавляем 22 копейки остатка. Итого — рубль двадцать два. Усекаете?

На вырученные деньги покупаем ещё две бутылки пива по 54 копейки, итого — за пивасик рубль восемь и 14 копеек остатка.

Сдаём оставшиеся после распития последние две бутылки, складываем 20 + 20 + 14 остатка, и — вуаля — ещё одна! Вот и погуляли!

Считаем ещё раз: 12 бутылок плюс 5 + 2 + 1 — итого 20. Ноль в ноль.

Так ещё и пачку «Дымка» или «Верховины» в придачу сверху, на последнюю сданную! А что вы хотите? Белая кость! Отдельная гвардейская железнодорожная рота эксплуатации. Наш паровоз первым в Берлин вошёл, между прочим, что ж мы теперь, и пивка не попьём?

2 «Вертушка» — здесь: грузовой поезд, обращающийся по кольцеобразному маршруту. В основном составлен из хопперов или думпкаров. Также может состоять из других грузовых вагонов для однородного груза, имеющего один пункт загрузки и один пункт выгрузки.

Мостиска — город районного значения во Львовской области Украины, находящийся недалеко от украинско-польской границы.

Преддембель — будущий дембель, в течение ١٠٠ дней непосредственно перед приказом о демобилизации.

Дед — солдат-срочник, прослуживший от года до полутора лет.

В полкирпича — то есть по ширине кирпича.

Дембель — солдат-срочник, прослуживший более полутора лет, после выхода приказа о демобилизации.

КУЛЬТУРНАЯ ЭЛИТА

Тут надо, наконец, раскрыть все карты и признаться, что поддавали-то мы изрядно и регулярно. Не то чтобы прямо так сильно хотелось, но в этом армейском питии был какой-то нездоровый азарт, какая-то зудящая сласть доступного, но запретного.

В Закарпатье на трассе пили вино. Пили так, что к весне в округе оставался только перебродивший виноградный жмых. Местные в него насыпали сахара, доливали воды, и наш праздник продолжался. Были, конечно, эстеты, покупавшие одеколон «Тройной» или лосьон «Огуречный», но таких были единицы, и на них смотрели с недоумением.

Как-то, на втором году, мне из дома прислали одеколон «В полёт» с надписью «НЗ». Дорогой, зараза, 4,60. Наверное, хороший! Собралась дегустационная комиссия во главе с ротным писарем и киномехаником. Можно сказать, культурная элита. Предложили мне недорогую альтернативу, для «после бритья». Долго топтались вокруг да около, подыскивая слова и аргументы, — уговорили, махнулся.

Да мне, признаться, и самому было интересно посмотреть, как они в себя это — того. Сам-то я ни-ни, ну если только чуток, самую малость, попробовать за компанию. А на то, как другие гробятся, — что ж не посмотреть? Святое дело!

Опростали фунфырик в кружку, плеснули воды, пошла реакция, раствор сначала позеленел, потом неожиданно приобрёл мутно-молочный оттенок. Сели пить вкруговую. Парфюм ядрёный! Уж и кряхтели, и морщились, но марку держали. А я смотрел на них и думал: «Вот они что себе видели, что одеколон — как коньяк? Чем дороже, тем лучше?» Озорство, чистой воды озорство. И зачем было пить эту дрянь, да ещё и тратить свои кровные, когда вокруг столько винища и процветает натуральный обмен? Пей, Родина платит! Пара сапог — ведро, бушлат — лагун вина. Каптёр спишет. Правда, чайник — трояк, а фляжка — рупь. Ну да это уже была мелкая тара, и для неё было сложно придумать достойный эквивалент. Но зато ей находили достойное применение. Был такой некий гусарский шик — пить при офицерах. Я вот так как-то из такой фляжки аж при начштабе бригады винцо цедил. Всё боялся, а ну как его пропрёт на демократию, мол: «Дай-ка и мне из твоей фляжки, солдатик!» Но не таков был советский офицер! Не таков! Слава богу. А вот на Чернобыле... Что было на Чернобыле... Но не будем торопить события, «далi буде», всё впереди, всё по порядку, всё расскажу.

И работали. Работали, работали, работали. Работали, как заведённые, как проклятые. До обмороков, до галлюцинаций и потери сознания. Это не преувеличение, не фигура речи. Скажешь, я для красного словца?

Когда приходил октябрь и бригада не выполняла план, начинались КШУ8, ТСУ9 и дожди. Я видел, как ребята-путейцы, придя вечером с трассы, шли мимо столовой в палатки и падали ничком на койки, а старшина с дневальными молча ходили и стаскивали с уже спящих сапоги. Так было не всегда, но так тоже было.

Однажды они на строительстве НФС10 перебили нам экскаватором кабель, по-моему, на 60 или 80 пар. Кабель старый, свинцовый, все жилы одинаковые, тестера нет, ничего нет. То есть всё, конечно, было, но старшина не выдавал, мотивируя это тем, что мы пропьём, а ему отвечать. И в этом был резон. Незадолго до того наши коллеги с «Горизонта» за ночь таки прогуляли полевой коммутатор, телефоны и шесть километров полевого кабеля прямой линии в придачу. Хорошо, что один из них, проснувшись к обеду, всё вспомнил, усовестился, пошёл на станцию, украл обратно у гражданских пропитый телефон и вышел на связь через «город».

Но мы-то были не такими! Совсем не такими! Мы даже купили на свои кровные маленькую блестящую шлицевую отвёрточку с бледно-зеленоватой восьмигранной пластиковой ручкой. Мы же были связисты — белая кость. Мы же даже в петличках носили скрещенные молнии. Впрочем, кого я обманываю, ребята на «Горизонте» тоже носили в петличках скрещенные молнии, и он, видимо, это прекрасно знал.

Поэтому, боже, что это была за работа! Мы с Жекой суток трое не спали точно. В отсутствие тестера использовали вынутую из телефона «гэбэшку»11 на 10 вольт и солдатскую смекалку. Один прижимал к батарейке клеммы, другой в котловане, в грязи, облизывал провода в поисках пар, пока язык не опухал и не начинал неметь, потом менялись. И так — от бокса до разрыва и от разрыва до коммутатора. Потом наковыряли где-то немного битума, сварили его в жестяной банке, вымочили в нём полоску от старой простыни, да так и заизолировали. Да ещё и в первый же час полёвку кинули на «город» и дали какую-никакую связь через гражданских.

В общем, если ты в детстве не плавил свинчатку и не надувал лягушек через соломинку, тебе нечего делать в армии. А если у тебя в жизни всё это было, то ничему новому уже не научишься.

Надо ли говорить, что на трассе солдаты переставали отдавать честь офицерам, а те — обращать на это внимание. Я помню, как в мою сторону все косились, когда меня только-только перевели в Батьево из управления бригады…

КШУ — командно-штабные учения.

ТСУ — тактико-специальные учения.

НФС — насосно-фильтровальная станция.

«Гэбэшка» — батарейка ГБ-١٠-У-١٣ на ١٠ вольт для военно-полевого телефонного аппарата ТА-٥٧.

В ЦАРСТВЕ БЕЛОГО ПАРКЕТА

О! Рота управления бригады! Настоящий асфальтовый плац, солдаты, отдающие честь даже друг другу, и белый-белый паркет в казарме. С этого благолепия и началась моя служба.

О паркете надо рассказать отдельно. Во-первых, по казарме мы ходили исключительно в кирзовых тапочках, чтобы не оставлять на паркете чёрные полосы каблуками сапог. Во-вторых, каждое второе воскресенье, по «плану выходного дня», рота строилась, дневальные надевали сапоги и торжественно выносили на середину пару листов оконного стекла. В гробовой тишине они брали стёкла вдвоём за края и, опустив их книзу, с лёгким взмахом били плашмя об пол перед замершим строем, после чего топтали каблуками крупные осколки. Со стороны казалось, что два солдата сначала разводили руками, кланялись друг другу, а после, встряхнув кистями рук, распрямлялись и пускались в пляс. На этом «танце» церемониальная часть заканчивалась. Далее следовала команда «разойтись и приступить». И мы, соблюдая очерёдность согласно сроку службы, разбредались разбирать осколки. Иногда слышалось злобное шипение:

— Ты куда ручонки тянешь, гусина12! Не видишь, дедушка стёклышко выбирает!

Дело в том, что паркет в казарме скребли все, вне зависимости от срока службы и положения, занимаемого в солдатской иерархии, и отцы-командиры за этим послеживали. Всем выделялись примерно равные квадраты пола, каждый потом лично сдавал свой участок и отчитывался за проделанный фронт работ. Получалось, что единственное, на чём можно было выгадать, так это на стекольном бое. Зато потом, когда паркет был отциклёван, старшие товарищи под благовидными предлогами самоустранялись от дальнейшей работы. Попробовал как-то и я, чего греха таить, воспользоваться этой схемой, но мне тут же объяснили, что в моём случае она не работает.

Надо заметить, что вообще-то молодым в бригаде жилось замечательно. Правда, понял я это только потом. Часть была, как говорили, уставная, и деды «угнетали» нас, затравленно озираясь и опасливо косясь по сторонам. Ну, так вот. Когда старослужащие сваливали, казарма подметалась и из каптёрки выволакивались две «машки». Это, если кто не знает, такие, похожие на швабры, широкие щётки с длинными ручками и чугунными утяжелителями. На паркет выдавливалась мастика, и он натирался до блеска. По большому счёту, это была работа дневальных, но, поскольку все старослужащие были заняты в «управлении», наряды по роте было суждено «тащить» молодым. Рядовым — дневальными, сержантам — дежурными по роте. До, так сказать, освобождения вакансий в связи с уходом на дембель. Стоишь, бывало, ночью на тумбочке, справа — взвод связи, слева — карданы. Справа — то и дело, тревожно и надсадно: «Чаща! Слушаю вас!» — и совсем уже истерично: «Слушаю вас, товарищ полковник!» Потом — с усердием и тревогой: «Вызываю, товарищ полковник!» — и, уже срывая голос, на пределе связок: «Горизонт! Горизонт!! Горизонт!!!» — … далее непечатно. А потом, после паузы, вдруг светло и благостно: «Соединяю, товарищ полковник!» — и затихало, вот и отпустило его, мятежного. А слева тем временем: «Др-др-др-дру-уе-уе-уе-е-е-е-и-и-и-ы-ы…» — и далее тоже непечатно. Удивительно только, как друг другу спать не мешали.

Солдатские сны. В армии даже сны непечатные. Но, если вдуматься, они в тот момент охраняли Родину, а я охранял их сон. Хотя, по совести сказать, спать не помешала бы и боевая тревога. Наверное, именно поэтому к ней наша часть начала готовиться заранее.

Гусь — солдат-срочник. Первые полгода после принятия присяги до следующего приказа о мобилизации.

ВСЯ ПРАВДА

Про армию никогда не напишут всю правду, чтобы не выдать военную тайну. Именно поэтому всю правду и я писать не стану. Да я её никогда и не знал, а теперь ещё и не помню. К примеру, не знаю, как в других частях, но в нашей о предстоящей внезапной проверке, учениях и боевой тревоге узнали где-то за месяц. Ну, мы-то уж точно за месяц, мы ж связисты.

Я в тот день как раз в ожидании вакансии ошивался на телеграфном узле, поскольку свою дальнейшую воинскую карьеру связывал именно с ним. Дело в том, что у меня была гражданская специальность — телеграфист. Я её себе честно вымучил в школе на УПК13.

Ну так вот, мы-то эту телеграмму и приняли. И пока один клеил ленточку и оформлял документ для господ офицеров, другие уже звонили в роту и «радовали» товарищей. Может быть, именно тогда впервые у меня и возникла параллель с крепостными. Нам пришло высочайшее повеление: пойти за сарай, срезать хворостину и выпороть себя, но непременно внезапно.

Как бы там ни было, часть принялась готовиться к учениям и предстоящей тревоге. Поначалу всё складывалось как нельзя более удачно. Незадолго до означенных мероприятий к нам в бригаду передали три старых сломанных БТРа. Можно сказать, привезли в автопарк умирать. Три стальные щербатые чушки скинули у боксов на гравий, и земля содрогнулась.

Но водилы у нас были по-хорошему наглые, грамотные и рукастые. Поменяли двигатели, перебрали трансмиссию, подчистили, подлопатили-подлатали, подкрасили, и всё заработало. Были, конечно, проблемы — то что-то в них не желало синхронизироваться, то ещё что-нибудь, но в итоге всё победили и со всем справились. Так в нашей бригаде появилась своя бронетехника. И, как всегда водится в таких случаях, когда сами восстановили, потом оживляли. Им дали имена, с ними разговаривали, водили «гулять» по парку, здоровались и хлопали при встрече по пыльным бортам. Не удивлюсь, если с ними втихаря делились конфетами из посылок или показывали фотографии девчонок и читали письма из дома. На одном поставили сверху пулемёт, на другом — радиостанцию, это был наш БТР связи, а на третий ничего не поставили. Видно, это был очень важный, штабной БТР.

Принимать работу приехал сам командир бригады гвардии майор Емельченко. Интересный, надо сказать, субъект. Майору в тридцать с небольшим получить в мирное время в управление бригаду — это, я вам скажу... для тех, кто понимает... вещь непростая. Но поговаривали, что он удачно женился, и это многое объясняло. Связисты, они такие сплетники! Пухленький и ладненький, свеженький и хрустященький, весь такой ухоженный, в форме, видимо, пошитой у хорошего портного, в фуражке «Энтерпрайз» с немыслимо задранной тульей, благоухающий парфюмом, он долго молча ходил вокруг отремонтированной техники, то сурово всматриваясь в тупую броню, то поглаживая её пальчиком. Над парком повисла гнетущая тишина, все обречённо ждали развязки. Рядом молча стояли офицеры, навытяжку молча стояли и мы, молчание росло и разбредалось, а он всё ходил и ходил кругами, словно сгонял его, как пастух стадо.

***

Вот так же, уже потом, в Батьеве, он кружил на дорожке под окном моего коммутатора. Сыпались отрывистые команды, висели серые облака, моросил дождь, работы не было, звонить было некому, все офицеры ходили строем по автопарку и месили хромом грязь. Бригада не выполняла план. Я сидел за пультом и от нечего делать смотрел на них в окно.

— На-ле-е-во!

— Шагом а-арш!

— Стой, раз-два!

— Круго-о-м марш!

— Направо,через одного!

— Руки в локтях согнуть!..

А я смотрел и думал: вот, умные, взрослые, многие действительно хорошие люди, у некоторых дети — мои ровесники…

И вдруг:

— Вспышка с тыла!

И, словно поймав спиной мой оторопелый взгляд, резко обернувшись:

— А ты занавесочку-то задёрни!

***

— А почему это на наших бэтээрах нет никаких отличительных знаков?! У всех есть, а у нас нет?! — неожиданно рявкнул он, выведя меня из оцепенения.

Надо сказать, что, как правило, на технике рисуют такую же эмблему, как в петлицах у солдат. Заданная тема была предельно ясна. Все тут же оживились, загалдели, задискутировали, посыпались предложения… Но эмблему ЖДВ, посовещавшись, неожиданно отклонили. Не знаю уж, что повлияло на решение, думаю, некие эстетические воззрения, а может быть, и мнение комбрига.

— У связистов… иди сюда, боец! Вот! — воскликнул он, одной рукой хватая меня за ворот и тыча в петличку пальцем. — Скрещенные молнии!

— Почему знаки различия не по уставу?! — это уже мне.

— У лётчиков — пропеллер, у десантников — парашютики, — вдохновенно продолжал он, воздев палец и тут же забыв обо мне, — а у нас будут... — он на секунду задумался, — паровозики!

Строй выдохнул.

Ну, паровозики так паровозики. Как говорится, наше дело бабье. Художник на листе плотной бумаги нарисовал трафарет, его утвердили и белой краской оттампонировали на зелёных бортах. Произведение было гениально в своей простоте. Слева направо — вертикальный прямоугольник с окошком и под ним большой кружочек, далее — горизонтальный прямоугольник с трубой, под ним несколько маленьких кружочков и треугольник метельника14. Всё. Не помню только, был ли над трубой дымок. Типичный «Паровозик из Ромашкова», скажете вы. Возможно. Но, с другой стороны, тот, кто видел эмблему железнодорожных войск, сможет оценить по достоинству и мудрость начальства, и радость художника.

УПК — здесь: учебно-производственный комбинат.

Метельник — приспособление, смонтированное на передней части локомотива для сброса с железнодорожного пути любых посторонних предметов.

ВИЛЬЧА

От станции Вильча до нашей теплушки было, по ощущениям, километра полтора-два. Ну да кто же их мерил? По шпалам ходить неудобно — не в шаг. Говорят, это какой-то умник придумал, чтобы по путям не бегали. Вот я и наловчился ходить по головке рельса, как по канату. Не сразу. Такое сразу да в солдатских сапогах, думаю, вряд ли кто бы освоил. Сначала прошёл шагов десять, потом двадцать, потом пятьдесят, и так, постепенно… Но до конца так ни разу и не дошёл. Навыка нет. В этом мире вообще ничего не происходит вдруг. «Вдруг» — это иллюзия, просто мы не всегда точно определяем начало. Вот и в тот день, когда по рации раздалось: «Диспетчер станция Вильча?» — это было не «вдруг», это был гвардии младший сержант Халиков. И, видя, как на пульте вспыхивают один за другим занимаемые им участки пути, бессмысленно было в отчаянье вопрошать:

— Халиков, ты где?!

Ну если только для того, чтобы услышать в ответ радостное:

— Красный проехал!

Гражданский диспетчер, с которым за мгновение до этого мы, коротая время, пили чай и мило беседовали, уже повернулся ко мне спиной, лихорадочно жал кнопки и щёлкал на пульте тумблерами, переводя стрелки.

— Иди, твои приехали, — не глядя буркнул он.

Я встал, попрощался и вышел.

Хотел написать: «Этот день выдался очень тяжёлым…» — и осёкся. Зачем выдумывать? День как день, да я его и не помню. Прошёл, как не было. Работали.

Здесь я больше не был связистом, здесь мною затыкали трудовые дыры. Или, точнее, дыры труда, дыры в труде…

В общем, я был тем, кто должен был быть, но кого не было. В тот день я был диспетчером грузоперевозок. Оформлял грузы. Работы было немного, работа была неинтересная.

Пришла «вертушка» с грунтом, её надо было оформить, заполнить документы, завтра разгрузка. Значит, завтра я буду составителем, точнее, и составителем тоже. А послезавтра мы будем грузить этот грунт в «грязную вертушку»15, и я буду следить за погрузкой. Значит, буду как бы «вертушечником». Правда, в выгрузке грунта или там щебня я пока не участвовал. То есть, если бы Родина доверила, я бы справился, но Родина пока не доверяла, а значит, полноценным «вертушечником» я пока не был. Это, к примеру, как я пару-тройку раз водил тепловоз, но машинистом, бесспорно, считаться не мог. Машинистом считался даже Халиков, а я супротив него был как обезьянка с бубенчиком супротив Паганини. Халиков, или Басмач, как мы его звали между собой, был живой, что удивительно, легендой. Сейчас объясню почему. Он обладал самоубийственным для машиниста качеством. Он не умел вовремя остановить состав. Или не придавал этому значения. Помню, как мы ехали в зону за каким-то «надом». Я, видимо, составителем, «партизан»16 Пашка Александров — машинистом, а Халиков — помощником машиниста. И началось. Подъезжаем к какому-то полустанку, Пашка с подначкой ему и говорит:

— А спорим, я сейчас остановлю ровно у таблички «Остановка первого вагона»?

Тот:

— Да ладно!

Ну, Пашка и тормозит ноль в ноль. Едем дальше, следующий заброшенный перрончик. Пашка опять забрасывает, не унимается.

— А спорим, я и сейчас остановлю первый вагон у таблички «Остановка первого вагона»?

Остановил, конечно, не так чисто, как в первый раз, но всё равно. Вот так вот, спинным мозгом две секции ТЭ-317 отмерить! И хотя, с одной стороны, Пашка дома электрички Москва — Рязань гонял, и вроде как всё понятно, но, с другой стороны, магистральный грузовой тепловоз и тридцать вагонов с грунтом — это вам не электричка, масса-то другая. Тут вся соль в том, что торможение надо начинать вовремя, сообразуясь с массой и скоростью. Примерно так, как учит ГИБДД. Но вот этого-то как раз Халиков делать… скажем так, не любил. Ну, иногда всё-таки так делал.

А легендой его сделал въезд в зону. Дело в том, что, когда мы приехали, где-то через девять месяцев после аварии, вся территория отчуждения уже была обнесена забором. Для въезда по железной дороге поставили железные ворота и коридорчик сделали из колючей проволоки. Да-да, всё как у Тарковского. Именно эти-то ворота Басмач и снёс, причём дважды. Первый раз я не присутствовал, а во второй — чуть пулю не схлопотал.

Подъезжаем: Крава — помощником, слева, Басмач — «за штурвалом», справа, я — на табуретке посередине, техника прохождения прежняя. Ну, то есть «объект» уже в поле зрения, а скорость сбрасывать пока никто не собирается. Это ж только в кино: мчится состав, на путях сидит маленькая девочка, машинист гудит, гудит, потом видит — делать нечего, и — бах по тормозам! Поезд останавливается, тяжёлый метельник повисает, дрожа над головой спасённого младенца. Ага, щас!

Глядим, а солдат-вэвэшник18, увидев, что это останавливаться уже не будет, передёргивает затвор. Прошлый раз их многому научил. Все падаем на пол, лежим, ждём очереди, и вдруг слышим: «бздыньк»! Ворота проехали. Вот так, просто «бздыньк» и всё — нет ворот, а Халиков — уже легенда. Такой простой, лежит рядом с нами на грязном полу и улыбается.

Да и что для нас были эти ворота? Пусть даже стальные, пусть даже на замке и обмотанные после прошлого раза толстенной цепью. Тепловоз двести с лишним тонн, да тридцать вагонов с грунтом под сто тонн каждый, да на скорости километров шестьдесят, и автосцепка торчит впереди, как стенобитный таран. В общем, не ставили с тех пор больше ворот. А тому парню, что не стрелял, огромное-преогромное спасибо. Надеюсь, ему ничего за это не было.

«Грязная вертушка» — «вертушка», ходившая в зону и требующая дезактивации.

«Партизаны» — здесь: военнослужащие запаса, призванные на сборы.

ТЭ-٣ — читается: «тэ-три». Тепловоз с электрической передачей, третья модель.

Вэвэшник — солдат внутренних войск. ВВ — воинские формирования, которые были предназначены для обеспечения внутренней безопасности СССР, охраны государственных объектов и обеспечения общественной безопасности. Носили погоны и петлицы красного цвета. Отсюда и все прозвища: «помидоры», «упыри», «краснопогонники» и т. д.

КУНГ19

Когда я написал, что мы жили в теплушке, я написал правду. Может, это и не было именно тем, в чём возили ссыльных или возвращались с фронта, но это был крытый товарный вагон, который распахивался посередине. Справа была наша… Спальня? Казарма? Кубрик? Я затрудняюсь это назвать. А слева были кухня, столовая, тренажёрный и банкетный залы. Словом, справа мы спали — слева мы жили. Ах да, с нами ещё иногда ночевал наш прапорщик. Когда он всё-таки приходил, то спал отдельно от нас, на кухне. Справа стояли наши двухъярусные кровати, на полу лежал ковёр, на стенах висели гобелены с оленями, а с потолка свисала и мешала ходить хрустальная люстра. Помню, как, только приехав с Неданчичей, я, войдя, замер, ошарашенный этим «великолепием». В дальнем конце, у огромного цветного телевизора, сидел Басмач и пытался что-то с ним сделать.

— Уже шестой привожу, не работает! — пояснил он, добавив несколько сильных эпитетов, соответствующих ситуации. Я, конечно, не был специалистом по ремонту телевизоров, но как связист, оглядев его, поломку нашёл сразу.

— Халиков, антенны-то нет!

— Да ладно! — и, немного подумав, — а что это?

Пришлось, не вдаваясь в подробности, объяснить, что это, зачем и как выглядит.

— А! О-о! Я это видел! Я сегодня привезу!

— Как приехали, так и шакалит, — беззлобно прокомментировал кто-то.

— Я же для всех! А что? — возмутился тот и развёл руками. — Это же никому не нужно! — он имел в виду, что «там» не нужно.

С этим можно было бы и поспорить. Иногда к нам обращались гражданские с просьбой втихаря помочь им вызволить из зоны какие-то крупногабаритные и ценные пожитки. Холодильник или там телевизор. Мы, конечно, иногда заглядывали в паспорта на предмет прописки, однако, как правило, чаще просто в глаза, и помогали или нет, больше полагаясь на свою интуицию.

Тем не менее так или иначе «шакалили» все. Все, но при этом только Халиков оставался благороден, как Деточкин. Он «шакалил» не для себя, а для всех, для других или, что называется, «для дела». Просто он был неразумно хозяйственным. Однажды приволок из могильника тепловозную рацию взамен сломавшейся. Так в обнимку с ней и пришёл. Выматерили и выбросили.

Сначала у нас и дозиметра-то не было. Те, индивидуальные, похожие на толстые серебристые авторучки, годились только на сувениры. Поэтому про радиацию мы знали лишь то, что она где-то тут есть. Потом всё-таки привезли нормальный ДП-5Б20, и мы принялись удовлетворять своё любопытство.

Как прошедший химсборы, я имел полное право первым поиграть в дозиметриста. На нашем тепляке и внутри него радиации не было обнаружено.

Рядом стояла железнодорожная платформа со свинцовым КУНГом. Наверное, это было убежище. Окон в нём не было. Были только смотровые щели с толстым многослойным плексигласом21 и тоже многослойными свинцовыми жалюзи-ставнями. Он весь был какой-то многослойный, как будто его набирали, как сложный пирог, в нужную толщину, скручивая полусантиметровые свинцовые пластины болтами. Тяжёлая дверь открылась хоть и с усилием, но свободно. Внутри, в полумраке, не было ничего, только два ввинченных, как на тепловозе, в пол вращающихся стула да приборы и рычаги управления. К этой платформе, видимо, подсоединяли локомотив и уже из КУНГа управляли составом. Я старательно померил дозиметром и снаружи, и внутри — всё чисто.

— Дезактивировано! — блеснул я умным словом. — К тому же свинец радиации не набирает, — продолжил я умничать, вспоминая, чего понабрался на химсборах.

Был апрель, светило солнце, щебетали какие-то птички. Вдоль дороги вся насыпь была усыпана респираторами, драными противогазами, пустыми бутылками и ещё каким-то вытаявшим барахлом. То там, то тут сквозь мусор, грязь и почерневший снег уже пробивалась молодая трава.

— А тепловоз, наверное, в могильнике, — задумчиво сказал кто-то.

Могильник железнодорожной техники скорее напоминал отстойник. Вагоны, платформы и локомотивы просто стояли в зоне под открытым небом. В феврале, когда ещё лежал снег и рельсы под ним не было видно, казалось, что техника стоит просто в чистом поле. То ли в ожидании дезактивации, то ли пока само выветрится.

На следующий день мы купили в аптеке резиновый бинт и понаделали рогаток. А в выходной скрутили с жалюзи свинцовую пластину поменьше, порубили её мелко на кубики и пошли стрелять по бутылкам.

КУНГ — аббревиатура, обозначающая «кузов унифицированный нулевого (нормального) габарита» (или кузов унифицированный герметизированный).

ДП-٥Б (дозиметр полевой) — измеритель мощности (рентгенометр), предназначен для измерения уровней гамма-радиации и радиоактивной заражённости различных предметов по гамма-излучению. Мощность экспозиционной дозы гамма-излучения определяется в миллирентгенах или рентгенах в час для той точки пространства, в которой помещён при измерениях блок детектирования прибора. Кроме того, имеется возможность обнаружения бета-излучения.

Плексиглас — органическое стекло.

МИШКА

Да, мы не были героями. Героями были те пожарные, спасатели и вертолётчики, которые приняли первый удар, которые знали, на что шли, знали цену, которую придётся заплатить. Может быть, я ошибаюсь, но думаю, что героизм подразумевает некую свободу воли и понимание. Оглядываясь назад, могу сказать, что у нас не было ни того ни другого. Всё было просто. Нам просто приказывали, а мы просто жили.

Как-то на досуге в местном клубе мы обнаружили комплект электрогитар, клавиши, ударную установку и даже попытались всё это освоить. Но творческих сил явно не хватало. И прежде всего проваливалась ритм-секция. Если тот, кто может подёргать пальцем струны на басу, среди нас ещё нашёлся, то по-человечески отстучать было уже некому. Бездушное «тыц-тыц» никого не возбуждало и куража не давало. Тем было обиднее, что я знал: в роте управления есть классный ударник. Не то чтобы я желал Мишке командировку на Чернобыль, не приведи бог, но… Расскажу по порядку.

В бригаде был свой крохотный, человек десять-двенадцать, духовой оркестрик. Начали собирать его ещё при мне. Параллельно с реставрацией БТР по высочайшему повелению прошёл конкурс на вакантные должности оркестрантов. Но контингент у нас был таков, что проще было найти человек полтораста, играющих на зурне или карнае, чем хотя бы одного, играющего на гобое. Да, кстати, такового, по-моему, так и не нашли. Да даже я преодолел бы эти конкурсные испытания, если бы хоть чуточку лучше играл на блок-флейте, а не просто знал, с какой стороны в неё дуть.

На ударных в оркестре сначала играл Володька Удовиченко. Профессиональный актёр, говоривший исключительно с хорошей подачей и на примарном тоне, Володька заведовал клубом и восхитительно рассказывал пошлейшие актёрские анекдоты, которые я цитировать здесь не стану. На репетициях оркестра он вешал на себя большой турецкий барабан с прикреплённой сверху тарелкой, брал в  руки вторую тарелку, барабанную «палицу» и ответственно выполнял поставленную задачу. «Бум! Чщ-щ! Бум! Чщ-щ!» В ритм-то он, конечно, попадал, тут он был молодец, да вот как-то без искорки, без души.

Но поняли мы это, правда, только тогда, когда за дело взялся Мишка Кичуткин. Володьке пришлось сразу потесниться и взять в руки треугольник. Всё познаётся в сравнении. Мишкина музыкальная школа и джазовое музыкальное училище давали о себе знать в каждом «Бум!» и в каждом «Чщ-щ!». Ведь если ты специалист, то не так уж важно, что ты играешь, Smoke on the Water или «Егерский марш». А уж когда ему передали из дома настоящую барабанную установку! Он садился репетировать, а я — рядом в сторонке, чтобы не мешать, и слушал.

Начинал он с того, что пробовал ногой педаль, потом брал в руки палочки и отстукивал, как он говорил, «пары». Сперва медленно, как бы примеряясь, останавливаясь, меняя хват. Потом, сделав свой выбор, начинал понемногу ускоряться, переходил на тройки. Он разогревался, ритм нарастал и вдруг — словно взрывался с криком и воем, обрушиваясь некой одному ему слышной в этом грохоте чарующей мелодией… А потом внезапно всё обрывалось. И в наступившей тишине он молча откладывал барабанные палочки, вставал, шёл в каптёрку, вешал на себя большой барабан с прикреплённой к нему золотистой тарелочкой, брал колотушку, вторую тарелку и отправлялся на плац репетировать с оркестром: «Бум! Чщ-щ! Бум! Чщ-щ!».

Мишка был цельной личностью, и как целостный человек, будучи ударником, он не только прекрасно стучал на барабанах, но и неплохо боксировал. Мало того, как артист он делал это несколько кокетливо или даже жеманно. На любое предложение пройтись за сортир и там в честной схватке разрешить недоразумение он отвечал:

— Извините меня, я музыкант, мне надо беречь руки, погодите, я сейчас, я мигом, — после этих слов он упархивал к себе в подсобку, надевал небольшие старые боксёрские перчатки и выходил на встречу со своим визави. Иногда его оппоненты проявляли нетерпение и стремились следом за ним в клуб. Иногда, зная о его навыках, делали это вдвоём или даже втроём, и это было большой ошибкой с их стороны.

— Не люблю, когда противников больше двух. В запале можно потерять контроль над ситуацией и случайно убить, — сказал как-то мой знакомый специалист по боевому самбо. Вот и с Мишкой случилась примерно такая же история. Нет, он никого не убил, но один из его противников, падая, снёс головой стальную вешалку в гардеробной и сильно повредился. Пришлось даже позвать прапорщика-медика, так, собственно, всё и открылось. Бойца откачали, забинтовали, отправили в санчасть заживать и сели решать Мишкину судьбу. Неделю где-то решали и решили: дать парню шанс осознать свой проступок и искупить свою вину. И Мишка всё осознал и больше в клубе ни с кем отношения не выяснял. И искупил, ну конечно, а как же! «Бум! Чщ-щ! Бум! Чщ-щ! Бум! Чщ-щ!»

КАК Я СТАЛ СПЕЦИАЛИСТОМ

На Чернобыле нас стали лучше кормить, реже появлялись офицеры, и, смешавшись с «партизанами», мы получили большую свободу. А уж на их фоне мы всегда выглядели образцовыми солдатами. В принципе да. На Чернобыле служилось поприятнее. Нет, мы понимали, конечно: радиация, свинцовые трусы и всё такое... но ведь не Афган, не стреляют же.

Хотя, может быть, про то, что меньше появлялись офицеры, я и загнул, возможно, это было только моё ощущение. Когда ты постоянно на глазах у начальства и оно от тебя непрерывно чего-то хочет, становишься мнительным и нервным параноиком. К тому моменту у меня уже было где-то суток двести пятьдесят неотбытого ареста. Среди связистов так было принято. Говорили, что в управлении бригады одному к дембелю накидали больше, чем он отслужил. Когда же мне объявили первые трое суток, мой старший товарищ Эдик Ларионов сказал:

— Привыкай! — И гордо добавил: — у меня уже за триста.

Потом, немного погодя, приволок два значка со скрещенными молниями. Свои мне приказали перед этим во Львове перекрутить обратно на железнодорожные.

— Носи, теперь заслужил.

А случилось это в Закарпатье, куда я, только-только отслуживший полгода, был сослан за пьянку и, что любопытно, неуставные взаимоотношения.

Смешно, но это так. Если мы, одного призыва, скажем, сели попить водочки и попеть песен — это пьянка. Если водку пьют лица разного срока службы, то это уже неуставные взаимоотношения. И без разницы, кто кому наливает.

Когда я впервые познакомился с этим фактом, мне заодно пришлось познакомиться и с нашим особистом. Он разительно отличался от остальных офицеров бригады. Во-первых, он с особым шиком носил лётную форму, а во-вторых, комбриг, здороваясь с ним, первым отдавал честь и протягивал руку. С другой стороны, они оба были майорами.

После нашей недолгой беседы я на всю жизнь научился отличать сотрудников от простых смертных. Уважать и не бояться, но считаться с ними. И впоследствии, играя чекиста в спектакле, я мысленно сверял выстраиваемый образ с этим человеком. Приводить нашу беседу я не стану, ибо слов не помню, а помню только ощущения. Он, как цыганка, раскинув папку и глядя в мои чистые глаза и личное дело, поведал мне всё-всё-всё — и про дорогу дальнюю, и про дом казённый, и про прочие перспективы моего бытия. Как добрый пастор, удивлялся и сетовал, мол, что же это я, молодой боец, которого деды угнетали водкой и песнопениями, не встану на путь истинный и не очищу душу исповедью и покаянием. Ну и, естественно, тут же обещал малую епитимью и райские кущи в перспективе, если покаюсь, или адовы муки и геенну огненную в противном случае. Ад, с точки зрения его космогонической теории, находился в Закарпатье. В отличие от рая, который располагался где-то здесь, во Львове. Ну, рай не рай, но земля обетованная. Он даже позволил себе, как бы между нами, эти малые сомнения. Мол, может, и не рай, конечно, а лишь земля обетованная… Получается, я избран?

«Э-э, нет, — подумал я. — Я тебе сейчас пацанов вложу, ты меня отмажешь, а потом по любому поводу иметь будешь? Шалишь, начальничек, не такой я человек! Не тому меня десять лет в школе учили! Допустим, вот я вам сейчас всех сдам, господин штурмбанфюрер. А зачем это вам? Вы же и так подполье накрыли и всё знаете. Я уже понял, что среди нас завёлся стукач… А может, и провокатор! Так, господин ротмистр?! Я должен написать и подписаться? Может быть, ещё и кровью?!» Такой сумбур пронесся в моей голове, а вслух я сказал:

— Ну что вы, товарищ майор! Все спали, честно-честно! Честное пи... — и был низвергнут в ад.

Гремел я недолго. Ночь поездом или что-то около того. Так вот и началась моя служба в Батьеве, в отдельной гвардейской роте эксплуатации. Там было управление бригады, здесь КП22 управления бригады. Там — «Чаща», здесь — «Чаща-1». Невелика, казалось бы, разница, но… Там был белый паркет, а здесь была трасса. Трасса — это почти как куваевская «Территория». Пять палаток, грибок дневального, вагончики офицеров. Под грибком никого, в палатках печки, накурено, огоньки сигарет.

— Ты, что ли, новый связист?

— Я.

В темноте, с дальней нижней койки подымается фигура и движется ко мне, на ходу выбрасывая в печку окурок, поправляя ремень и надевая пилотку.

— Идём.

Меня ведут по городку, между палаток и вагончиков, тыча пальцем в развешанные провода.

— Это дневальный, это пустой, и это пустой, это главный инженер, пустой, столовая, это к ротному, это… — и спустя десять минут такой экскурсии вдруг неожиданно: — Запомнил?

— Нет, — честно признался я.

— Да мне похрен, мне завтра на дембель, — сказал он, и я стал «специалистом по полевым кабельным линиям связи».

КП — здесь: командный пункт.

ПОПУГАЙЧИКИ

Как мы закорешились с Сашкой, я не помню. Ну, он, как и я, играл на гитаре и писал песни. Может быть, его песни не отличались высокой интеллектуальной нагрузкой, но были милы и мелодичны. Мне нравились.

Разбросал город

По ночным тёмным

Тротуарам огни.

Как в ночи остров,

Светлячков полный,

Вырос он на пути.

Ах, этот свет, словно тень,

На землю упал, его растоптали люди.

Этот свет не огонь,

И тёплым огнём он никогда не будет,

Этот свет.

Вообще-то он был на полгода старше меня по сроку службы, но это не помешало нормальным человеческим взаимоотношениям. Да и к тому же часть во Львове была уставная, он — водитель, а я — связист. Как говорится, делить нечего. Я возвращался с телеграфного узла, он приходил из автопарка, и мы после ужина садились в «ленкомнате» и доставали гитару. Я уже плохо помню детали, выдумывать их не хочу, а поэтому мучить ложными восторженными эпитетами не стану. Знаете, есть такие мероприятия, как рисование стенгазеты, в которых интересно участвовать, интересно вспоминать, но о которых потом скучно рассказывать. Так вот и пение песен, задушевные посиделки — из таких. Любой рассказ превращается в отчёт. Мол, классно посидели и всё такое, а рассказать, в общем-то… Как ты расскажешь песню?

Так бы всё и было, если бы вдруг внезапно не появился наш ротный, гвардии капитан Чекипало. Сначала он тихо подошёл, постоял в дверях, послушал минут пять, как мы заливаемся. Потом, дождавшись паузы, то ли с порицанием, то ли с любопытством строго меня спросил:

— Что за песню поёшь, солдат?

— «Бричмуллу»23, товарищ гвардии капитан.

Далее последовал один из тех его комментариев, за которые другого бы при жизни отлили в бронзе:

— Я вас, москвичей, знаю. В скверике, на лавочке, с блядью на коленочках, под гитару «Бричмуллу» — тюремную песню!

Да, он был такой, наш Чекипало! Ах, если б я только знал, ах, если б я только мог! Я бы ходил за ним и записывал, аки мытарь за Господом. Время уходит безвозвратно, это мы с вами можем уйти и вернуться, а время не возвращается никогда. Где теперь это всё? Утеряно, невосполнимо утрачено. А жаль, можно было бы по подписке, на народные деньги издать сборник афоризмов, например: «Так говорил Чекипало», а может, даже и трёхтомник «Капитан Чекипало». Правда, боюсь, третий том получился бы уже надуманным, материала бы не хватило, и дописывать его пришлось бы кому-то другому. В любом случае в эти книги вошли бы такие шедевры, как:

— Что вы здесь сидите, спите, разговариваете?!

Или:

— Москвичи — это национальность!

А также многие другие его внезапные мысли и противоречия и, конечно же, уже снискавшая любовь слушателей история про попугайчиков.

***

В нашей образцовой гвардейской роте управления, если бы не близость плаца и строевая подготовка, было бы совсем уютно и по-домашнему. Белый паркет, солдаты в тапочках, цветы в кашпо и попугайчики в клетке. Ах да, и рыбки, ещё и рыбки в аквариуме. Такая вот лепота. Надо ли говорить, что старшие офицеры из управления любили к нам захаживать. Посмотреть, как солдатики живут, связки поразмять, да и вообще душу позабавить.

Приехал как-то к обеду в роту гвардии майор Емельченко. Кашу с нами есть не сел, не стал демократничать. Ну и ладно, нам-то что? Самим мало. Примаршировали в казарму, переобулись в тапочки, построились в проходе, стоим, ждём-с. Команда: сми-и-иррррно! Заложив руки за спину, медленно, растягивая шаги, входит комбриг. За ним истово, словно отдавая свою честь, вытягивается и семенит по стойке смирно наш капитан. Эта процессия молча следует мимо нас и останавливается у аквариума с рыбками.

— Чекипало!

— Слушаю вас, товарищ майор!

— Рыбки.

— Так точно, товарищ майор!

И они дальше, тем же чередом медленно движутся вдоль стены. Возле кашпо Емельченко останавливается и смотрит на цветы. Строй молча, напряжённо давится смехом.

— Чекипало!

— Слушаю, товарищ майор!

— Цветочки.

— Так точно, товарищ майор!

Процессия движется дальше, пока не останавливается у клетки с волнистыми попугайчиками Кешей и Гошихой. Гошиха, очевидно, когда-то была Гошей, но потом, когда всё открылось, имя менять не стали. Строй замер в предвкушении.

— Чекипало!

— Слушаю, товарищ майор!

— Попугайчики.

— Так точно, товарищ майор!

— Говорящие?

— Никак нет, товарищ майор!

— А почему?

— Виноват, товарищ майор!

Тут впервые Емельченко поворачивается лицом к нашему ротному и после короткой паузы начинает меланхолично крутить у него на кителе пуговицу, задумчиво напевая себе под нос:

— Капитан, капитан, никогда ты не станешь майором…

После чего резко разворачивается и быстрыми шагами уходит, Чекипало семенит ему вслед. Думаете, занавес? Как бы не так! Надо сказать, что дело было в воскресенье, и события получили неожиданное продолжение.

После ухода высокого начальства сидим мы в «ленкомнате» и смотрим по телевизору Дроздова. Где-то после львов и трясогузок речь в студии неожиданно заходит о волнистых попугайчиках. И вот, приглашённый специалист рассказывает о том, что волнистый попугайчик, конечно же, не такой способный, как его большие собратья ара или какаду, но и его при желании тоже можно научить говорить. Дроздов на экране улыбается и ободряюще кивает рассказчику, тот вдохновенно продолжает:

— Дрессировке и обучению поддаются только молодые самцы, которых надо отсаживать от самочек в отдельную клетку, а лучше, если дома будет только один попугай… — на этих словах стоявший в дверях Чекипало, которого до этого никто не замечал, молча поворачивается и уходит в роту.

— Пи…ец Гошихе, — тихо говорит кто-то.

А вот теперь ЗАНАВЕС! Хочу только сразу успокоить защитников природы: при написании этой истории ни один попугайчик не пострадал.

«Бричмулла» — здесь: песня Сергея Никитина на стихи Дмитрия Сухарева. Бурчмулла́ (узб. Burchmullo) — городской посёлок на северо-востоке Ташкентской области.

ГРЕХОПАДЕНИЕ

Ну вот, что-то я отвлёкся. Вернёмся к роли песни и неуставных взаимоотношений в моей судьбе. Будят как-то меня среди ночи мои деды и спрашивают:

— Водку будешь?

Вспоминая все прослушанные мной во дворе от старших рассказы про дедовщину, лихорадочно спросонья соображаю, что ответить. Если скажу, что буду, могут ответить: «Вот и отлично, тогда сбегай». А если скажу, что не буду, скажут: «Вот и отлично, тогда сбегай». Разницы никакой, по-любому — конфликт, но в первом случае могут и налить, а вот во втором точно не нальют. Эх, была не была.

— Буду! — сказал я.

— Вот и отлично! Присоединяйся! — ответили мне. — У нас тут междусобойчик, день рождения отмечаем, посидим культурно, песен попоём…

Ну, мы на пару с Саней и зажгли. Своё пели, Макара пели, «Воскресенье» пели, даже «Бричмуллу» — «тюремную песню» — спели. А с утра нас всех взяли, сдали, построили и отвели куда надо на поговорить. Кто-то вложил. Причём кто-то из своих, из тех, с кем ночь просидели, хлеба преломили, вина испили. Слава богу, хоть не целовались — не допились. Кого-то отмазали, кого-то прикрыли, всё-таки управление бригады, а троих сослали в Закарпатье. Меня — молодого, никому не нужного, да Сашку и ещё одного моего деда — водителей бортовух.

ОФИЦЕРСКИЕ СВИНЬИ

На трассе в Батьеве досуговый центр роты располагался не в «ленкомнате», как это бывало обычно, а в свинарнике. Свинарник находился в перелесочке, на небольшом отдалении, а поэтому никто с пустяками не докучал. Там по осени пили вино, иногда туда водили женщин, там же джентльмены собирались, чтобы расписать пульку. Володьку, нашего свинаря, призвали из Москвы, и это именно он со скуки подсадил всех на преферанс. Играли не крупно, по 0,4 копейки за вист, а чаще и просто на интерес. Всё это происходило, конечно, не в самом свинарнике, свиней никто не беспокоил, а в маленькой хозяйственной пристроечке. Возможно, отцы-командиры предпочли бы игру в шахматы, но она слабо вязалась с имиджем злачного притона. А так всё было аутентичненько — и телефон с рычажком на столе, и тусклый фонарик за окошком. Иногда, когда работы было мало, игра переносилась ко мне на коммутатор.

Вот в одну из таких прокуренных и азартных ночей и пришла к нам из Львова телефонограмма: заколоть двух свиней. Ну, я её принял, в журнал записал, а сам к столу — и забыл. Утром сменился, позавтракал, иду из столовой в палатку спать. После обеда-то опять на дежурство. И вдруг слышу со стороны свинарника крики, мат и свиной визг. Да нет, не визг, а прямо-таки рёв. Стало любопытно, дай-ка, думаю, гляну одним глазком, что там, а потом уж на боковую. Подхожу, а там человек пять бойцов ловят и «мочат» свиней. Да-да, именно «мочат», потому что резать, сразу видно, никто из них никогда не резал. Кормить животное — это одно, а убить — совершенно другое. К тому же, свиней колоть — это вам не котят топить. Свиньи — громадные боровы, все в кровище, разбегаются, визжат, пацаны уже все злые, по загону бегают, того гляди, какую поймают и так запинают.

Постоял я у заборчика, покурил, посмотрел на это «родео», да и не выдержал, полез поучаствовать. Но опыта у меня не больше их. Единственное, голова посвежее. Нет, думаю, горло резать бесполезно, вон там сколько сала висит. Всё горло ей уже располосовали, одни лохмотья, а она только по двору носится. Вообще-то в телефонограмме как было сказано? «Заколоть». Видимо, их всё-таки колют и, видимо, в сердце. Ну а куда ж ещё? Чай, не прививки ставить. Поделился я своими соображениями. Мужики, говорю, надо, думаю, ловить, валить, левую лапу задирать, да под лапу колоть. Мне нож протягивают, говорят:

— На, вот ты и коли.

Ну, делать нечего, сам полез.

— Ладно, — говорю, — только вы её ловите и валите, а там уж как-нибудь.

А у самого уже руки дрожат. Я ж тоже городской житель, свиней только в эскалопах видел. А свиньи, они ж твари здоровые, да и жить хотят. Но собрались с силами, поймали зверя, завалили на спину, отогнули лапу, как договаривались, я развернул нож так, чтобы не в ребро, взял двумя руками, в ладонь упёр и ну колоть. Раз, два, три, а она не затихает! Весь бок ей истыкал, пока не испустила дух. Стою с окровавленным ножом в руке, думаю: «Я не палач, я не палач, я избавил животное от мук», — а у самого уже поджилки трясутся и сил никаких.

— Отлично, — говорит кто-то, — сейчас ещё одну и всё!

— Ещё одну?! Отлично?! Э-э-э, нет, я пас! Да мне ещё и поспать надо, я с ночи, а после обеда опять…

Дальше была, как пишут в пьесах, немая сцена. Не знаю, как долго она продолжалась бы, если б на крики не подошёл наш водитель Почтарь. Фамилия у него такая. Сделал он всё то же самое, но быстро и, как говорят, в одно касание. Ну, попридержали ему, конечно, тоже. Ножом только десять раз не тыкал, а так его как-то провернул в ране на несколько оборотов, там что-то всхлипнуло и, по-моему, пошла кровь, уже точно не помню, буркнул что-то про уши и всё, ушёл. И остались мы, посрамлённые городские. Потом чушек погрузили на тележку и покатили к Марьяну на разделку, и теперь они уже не казались такими большими. Я постоял, выкурил ещё одну и пошёл спать.

Марьян наварил борщечка, засолил и накоптил сала. Жизнь вернулась в прежнюю колею, и вся эта история со свиноубийством стала как-то уходить в прошлое и стираться из памяти. И вот только-только нам стали выдавать по кусочку сала на бутерброд… как пришла другая телефонограмма. Убили не тех свиней! Это были офицерские свиньи! Вышла ошибка, эти свиньи ещё могли бы жить да жить! Из Львова с проверкой приехал сам зам по тылу бригады! Помню, как он ходил вокруг закопчённой свиной головы и со слезами в голосе приговаривал:

— А голова-то, а голова-то какая!

И было не совсем понятно, о чём это он. То ли действительно восхищается головой, то ли сожалеет, что остальное уже в котле. С его отъездом сала в нашем рационе постепенно поубавилось, разносолы закончились. С другой стороны, может, просто так совпало. Ну что такое два поросёнка на роту солдат? А чтобы впредь такого не повторилось, по высочайшему повелению Володька всех свиней «по бортам» подписал широким флейцем, красной масляной краской. Сидим вот так, бывало, после отбоя, потягиваем молодое вино, кидаем картишки, качается фонарик, а под окном, похрюкивая, суетятся офицерские свиньи: полковник XX, майор такой-то, подполковник NN.

САША

Саша — не женское имя.

Саша, закрой своё вымя!

Девочка, ты не боишься ночей,

Ты хочешь быть ничьей.

И. Б. Бубнов

Саша — это для меня какое-то роковое имя. Мало того что я и сам Александрович, так оно меня по жизни прямо-таки преследует. Сашами звали многих моих товарищей в школе и друзей во дворе, сослуживцев в армии и коллег на работе. Даже сейчас, рассказывая эти истории, я лавирую между именами и фамилиями, чтобы не запутать вас и не запутаться самому. С другой стороны, чему удивляться? Это и вправду не самое редкое мужское имя, впрочем, так же как и женское.

Первый раз я её увидел в окно, сидя за коммутатором, когда она шла пьяная со станции в обнимку с двумя мужиками. Второй раз — вечером того же дня, когда она шла пьяная в обнимку уже с кем-то из наших в сторону свинарника. Потом некоторое время она жила там в домике свинаря, а дневальные таскали ей вино в чайнике и еду из столовой. К свинарнику потянулись алчущие и жаждущие. Вечерний преферанс накрылся, «намоленное» место было осквернено.

Замечу только, что «культурная элита» нашей роты, да и вообще большинство из причислявших себя к европейской цивилизации, живого участия в этих блуднях не принимала. Конечно, поначалу и мы тоже, взалкав было юного женского тела, сально пошучивали и подначивали друг друга. Мол, слабо — не слабо. Всё-таки возраст есть возраст. Завершение полового созревания, «в каждом глазу по бабе» и всё такое. Но в  итоге угомонились и держались стороной. Скажем, не потому, что были такие прямо правильные и хорошие парни, а, знаете ли, в силу некой элементарной брезгливости.

Хотя и само это чувство тоже бывает разным. Вот один узбек, повар из офицерской столовой, как-то мне рассказывал:

— У меня на гражданке была девчонка. Знаешь, какая классная! Красивая! Я её любил и она меня очень. Очень сильно меня любила! Я у неё первым был, она мне перед проводами дала. Потом плакала, говорила: «Ты теперь меня бросишь. Ты теперь на мне не женишься».

— Да ладно! Что за чушь? — искренне изумился я.

— Конечно, не женюсь, — невозмутимо подтвердил он. — Она же уже не девочка!

— Но-о-о... — растерянно протянул я, пытаясь нащупать в услышанном хоть какую-то логику, — ты же сам говоришь, что ты у неё первый!

— Ну и что? Кому она теперь такая нужна?

Вот так вот. Вот и весь сказ. Вот и вся любовь. А Саша… Саша была нарасхват. Но где-то дня через три-четыре она вдруг внезапно куда-то исчезла.

Во второй раз она появилась опять в мою смену, но уже ночью. Мы сидели с сержантом — дежурным по парку, пили чай и о чём-то трындели. Наш вагончик стоял прямо на краю автопарка. Посередине небольшое крыльцо, как входишь — направо коммутатор, а налево дежурка. Время шло к двум часам, работа закончилась. С трассы пришла последняя машина, а я принял последнюю телефонограмму. Мне оставалось просто не заснуть и дождаться утра, а ему — не заснуть и дождаться дневального. Вдруг, что-то увидев в окне у меня за спиной, он резко вскочил и молча кинулся в автопарк. Бывает. В конце концов, для того и не спим. Через некоторое время он вернулся неожиданно радостный, раскрасневшийся и возбуждённый.

— Саша! — восторженно заявил он с порога. — Я её в сто пятьдесят седьмом запер!

«Саша?.. В сто пятьдесят седьмом?» Поначалу я с недоумением представил себе пропахший бензином и изгвазданный солидолом, заваленный инструментами тесный, грязный КУНГ мобильной мастерской, со слипшейся серой пылищей на мёртвых, холодных станках и густой рваной паутиной по углам... Это как-то не соответствовало! Но потом вспомнил про кабину. «Да, хороший выбор, — отметил я про себя. — В сто пятьдесят седьмом не сиденье, в сто пятьдесят седьмом практически диван». Ещё его выбор был прекрасен тем, что этот ЗИЛок, сколько я его помнил, стоял под липами в углу автопарка на спущенных колёсах и никуда не ездил. То есть «хозяина», скажем так, у него не было и отвечать, если что, было не перед кем.

Собственно, самостоятельно заводились у нас лишь две машины. Автокран на базе «Урала» — но он, как правило, доезжал только до женского общежития и ломался там на весь день. И сто тридцатый ЗИЛок по прозвищу «Ласточка». Его-её с вечера загоняли на горку, а с утра снимали с ручника, съезжали, и он-она заводилось. А потом «на галстуке» гоняли им по парку все остальные машины, пока они не заведутся, и уже не глушили их до самого вечера.

— Сейчас дневальный придёт… — многозначительно продолжил было дежурный, но замолчал. Взгляд его мечтательно затуманился, остановился, он в предвкушении машинально поправил ремень, задумчиво одёрнул к бедру штык-нож… И вдруг, словно что-то вспомнив, спросил:

— Ты-то как?

Настоящий товарищ.

— Я? Не-не, я пас, — открестился я. — К тому же позвонить в любой момент могут...

— А, ну как хочешь.

«Как хочу! Ещё как хочу, конечно! Как не хотеть? Но так не хочу», — ворчливо подумал я, но ему ничего не сказал. Наконец появился дневальный, и освободившийся сержант, радостно гыгыкнув, хлопнул дверью и скрылся во мраке. Мы остались вдвоём трындеть и пить чай. Где-то на третьей кружке дневальный выразил своё беспокойство благополучием и здоровьем девушки и вызвался посмотреть, в чём там дело. Вернулся боец, держась за живот и беззвучно трясясь от хохота.

— Прикинь! — отдышавшись, начал он, предвосхищая мой вопрос. — Подхожу, заглядываю в кабину. Она полуголая на сиденье лежит, а этот гарцует на ней верхом со штык-ножом в руке! Глаза выпученные!

— Дашь?! — хрипит.

А та бухая и бесстрашная, только головой мотает.

— Не-а, — и улыбается. Он ей дыщ-дыщ по щекам и опять за штык-нож:

— Дашь?!

А она:

— Не-а, — и опять улыбается…

— Ну что тут поделаешь? Авось не прибьёт.

И мы сели пить чай дальше. Минут через десять-пятнадцать приходит сержант.

— Ну, как дела? — хором спрашиваем мы. — Дала?

— Не-а, — устало отвечает он, качая головой. Берёт себе кружку и садится к столу.

Тогда дневальный, отставив чай, молча встаёт. Демонстративно поправляет штык-нож, выскальзывает за дверь и растворяется во тьме. Что и говорить, истинный сын Инчу-Чуна. Проходят тягостные минуты ожидания. Наконец наш «индеец» бесшумно материализуется у стола.

— Ну как? — сдавленным шёпотом хрипит сержант. — Дала?

— Ага, — довольно отвечает дневальный.

— Это как?! — в отчаянье восклицает дежурный.

— Да… я её просто спрашивать не стал!

Вот так вот, в хлопотах и утехах, прошла наша ночь, а у Сашеньки потом, между прочим, был ещё и весь день. Вечером я наткнулся на неё, когда шёл в каптёрку проверить, как там стирается в машинке моя хэбэшка. Задрав подол, она стояла на колонке у дороги и подмывалась. Увидев меня, она одёрнула юбку.

— Представляешь, закрываю глаза — один, открываю — уже другой! — неожиданно то ли пожаловалась, то ли похвасталась она. Я остановился и, по-моему, впервые её рассмотрел. Не красавица, но и не дурнушка. Немного мультяшная, небольшого росточка, мелкие черты лица, русые волосы, коротко стриженна. По виду пэтэушница пэтэушницей, «сформировавшаяся» малолетка. Впрочем, я мог и ошибаться. Как известно, «маленькая собачка до старости щенок». Мы стояли и ещё какое-то время с любопытством, бесцеремонно друг друга разглядывали. Мысль о том, что её тут насилуют, мне в голову как-то не приходила, но она могла прийти в голову ей или, чего доброго, кому-нибудь из господ офицеров. С одной стороны, как говорится, она сама пришла, но с другой стороны…

— Иди сюда, — сказал я.

Она подошла.

— Ближе.

Она подошла ко мне почти вплотную. На меня снизу вверх преданно уставились серые глаза и пахнуло перегаром.

— Повернись.

Она повиновалась. С такой готовностью, так просто и безропотно, что я даже оторопел. Она чего? Решила, что я того? Собираюсь её сейчас тоже?! Я? Вот здесь? На обочине, у колонки? Её?! Я взял её обеими руками за плечи и резко развернул лицом в сторону станции.

— Шуруй! И чтобы больше тебя здесь не видел! — рявкнул я как можно страшнее и для убедительности кулаком с силой ткнул её в спину между лопаток. И она пошла. Молча, покорно, безропотно. Слегка пошатываясь и не оборачиваясь. Молча. Не девушка, а мечта. Я постоял, посмотрел, как она уходит, вымыл на колонке руки и пошёл в каптёрку. Возле вагончика меня нагнали наши бабаи.

— Где Саша?

— Почём мне знать?

— Ты с ней разговаривал!

— И что? Я её выгнал.

— ???

— И она ушла.

Те недоверчиво смотрят на меня, а я, считая, что разговор окончен, поворачиваюсь и иду по своим делам.

— А! В каптёрке! — раздаётся сзади радостный клич, и, оттолкнув меня в сторону, толпа врывается в вагончик. А посреди пустой бытовки стоит стиральная машина Riga и, натужно гудя, крутит грязную воду.

Про меня тут же забыли. Срочно был созван «военный совет». Она не могла далеко уйти! Была отправлена команда ей вдогон и проведена рекогносцировка местности. Погоня вернулась ни с чем, зато обнаружилось, что, уходя, Саша оставила в зарослях боярки свою сумочку. Тут же было принято решение, что дневальные отныне будут «тащить службу» исключительно в этих кустах. Расчёт оказался верным, ждать пришлось недолго. Где-то через пару дней девушка вернулась. Ей опять оказали истинно восточное гостеприимство. Окружённая заботой и лаской, она пожила ещё какое-то время в домике свинаря, а потом наши абреки по широте душевной подарили её своим землякам — то ли в Чопский, то ли в Ужгородский батальон. И больше я её не встречал.

ТРЕТИЙ ПРАПОРЩИК

Каждый раз, когда под Новый год рота эксплуатации на два месяца уезжала в Мостиску на «зимние квартиры», на охране городка оставались прапорщик, связист, каптёр и повар. В первый год моего пребывания в Закарпатье меня уже использовали подобным образом, а дважды срочников на охране не оставляли. Но Женька, мой новый напарник, чем-то сильно проштрафился. Начальство его категорически не хотело оставлять, а у него тут как раз в ближайшем селе завелась пассия, и ему до зарезу было нужно пару месяцев в интимной близости поохранять телефонную трубку. Ну как тут не помочь коллеге? А потом мне ж интересно, как это там, на Чернобыле? Там же зона, тайны, романтика и всё такое. Меня уже чуть было не отправили туда сразу после того как… поскольку я был не только связистом, но отчасти и химиком. Я же молодым химсборы-то прошёл, и мы тогда даже первое место по корпусу взяли. Да я противогаз надевал — из двух секунд не выходил! Только тогда опоздал я. Пока добрался до Львова из Закарпатья, ушла моя команда. День проболтался в роте управления и уехал обратно. И вот он, мой второй шанс, если не считать авантюры со станцией Янов.

Надо что-то делать. Разобрали мы с Женькой коммутатор, вывалили его потроха на стол. Проводочки, винтики, релюшки щёлкают, лампочки мигают. А мы такие умные, на звоночки отвечаем, релюшки в руки берём, проводочками соединяем, связь даём. Купили «Тройного», намотали ватки на спички, сидим контакты протираем. Профилактика. А уже вот-вот паровоз! Уже вот-вот грузиться! Приходит майор Томин, начсвязи бригады, смотрит на всё это и спрашивает меня:

— Ну как, соберёшь коммутатор?

А я в ответ:

— Да что вы! Вы же знаете. Я же больше по полевым линиям. Провода меняю — мотаю, контакты чищу. С техникой у нас Женька на «ты», у него и образование соответствующее... — гундошу, а сам думаю: вспомнит или не вспомнит? Полгода назад релюшка залипать стала, так я же при нём всё так же разобрал, почистил, а потом собрал. Дело в том, что специализация у нас, конечно, была, но это было скорее в силу предпочтений, а так — каждый всё мог и умел. Вспомнил он или нет, но спорить не стал. Я поехал, а Жека остался, и больше мы с ним не виделись.

Не знаю уж, выгорело там у него или нет, но, по моему опыту пребывания на охране городка, многое зависело от прапорщика. В предыдущий год, когда оставался я, первый был связист. Он, да и мы вместе с ним наладили и настроили радио, телевизор, бросили верхом ещё полёвки и сделали так, чтобы у каждого был свой телефон.

Тогда я понял, откуда в городке столько пустых проводов. Когда я только приступил к работе на «Чаще-1» и, где-то через месяц в них разобравшись, решил поснимать лишние, Эдик меня остановил. Эти провода были нашей «охранной грамотой». В полевых линиях постоянно что-то ломалось, и тот, кто знал их, был нужен своей части. Именно поэтому копились сутки ареста. Проще было объявить, чем довести до гауптвахты. Были, правда, и другие «охранные грамоты», но об этом позже.

Настроенный телевизор начал ловить шесть каналов вместо двух. Близость границы позволила нам ловить в придачу к двум советским ещё два чехословацких и два венгерских. Венгров было трудно понять, но там цвела зарубежная эстрада, а чешские фильмы через неделю мы уже смотрели как родные. Из советских передач предпочтение отдавалось аэробике и «В мире животных». Надо ли говорить, что новогоднюю ночь мы провели у телевизора. «Огонёк», правда, почти не смотрели. Кто-то из демократов всю ночь крутил зарубежные клипы, «Модерн Токинг» и всё такое, а кто-то показывал боевички и даже не прервался на бой курантов. С телеэкрана пахнуло свободой, но нам не был знаком этот запах, и мы не смогли его даже идентифицировать.

Следующий прапорщик просто тащил службу, и мы вместе с ним. Поэтому вспомнить совершенно не о чем. А вот потом был прапорщик — бабник и ходок. Глядя на него, мы тоже принялись шаловливо устраивать свой досуг. Я решил далеко не ходить. Наш палаточный городок, зажатый в перелеске между двумя ветками железной дороги, находился недалеко от станции Узловое, или, как её теперь называют, Батьево. Впрочем, между собой мы уже тогда её только так и называли.

Надо сразу оговориться: станция Батьево — это крупный железнодорожный узел, где осуществляется перегрузка с узкого пути на широкий. И сколько там этих узких и широких веток, никто точно не знал. Может, тридцать, а может, больше, мы же всё время что-то строили. От станции мимо нас шёл асфальт. За ним, немного в отдалении от нашего городка, одиноко стояло двухэтажное кирпичное здание. Ну, может, оно было и не кирпичное, ну да разве в темноте разглядишь? Там по ночам дежурили милые барышни подходящего возраста. Чем они занимались, я так и не выяснил, чего-то «диспетчерили», да не в этом суть. И вот только с одной из них у меня начало что-то вырисовываться, как она мне и заявляет, что до меня у неё мужчин не было, и если наши отношения с ней вот так вот далеко зайдут и сложатся вот таким вот образом, она непременно должна выйти за меня замуж. Это что ж получается? Тогда я должен на ней жениться?! Каков афронт! Как просто некоторые женщины могут испортить отношения, которые даже не успели начаться. Можно было плюнуть на всё и наобещать ей с три короба, но я бываю так сентиментален. Пришлось ретироваться, сославшись на любимую, которая ждёт меня в далёкой Москве, и непомерную занятость.

Приехал четвёртый прапорщик. Этот приехал бухать. И сразу так стало… до баб ли нам было? Ой, не до них! Верьте, други, ни до чего. Закончился этот штопор только с возвращением роты с «зимних квартир».

НА ЧЕРНОБЫЛЬ!

Понятно, что пребывание солдата в зоне по времени лимитировано, должна быть некая ротация. В бригаде долго думали, долго решали, но вот мыслью окрепли, и едут на Чернобыль ещё четверо. Я, машинист тепловоза Кравченко, Макс, наш ротный писарь, и ещё кто-то — кто, простите меня, вылетело из головы. Сопровождающим с нами — старший лейтенант Яшин, надо сказать, классный мужик. Он был зам по тылу командира роты, и этим всё сказано.

Как-то меня везли на гауптвахту в Мукачево. Дня три довезти не могли. Гауптвахта тогда неохотно наших стала принимать. Привезут им бойца, а они: то не так, это не эдак, подворотничок несвеж, сапоги не начищены, в пилотке иглы не те да нитки не того цвета. Не готов ваш боец к гауптвахте, увозите готовиться. Вот и меня так же. А всё почему? Посадили надысь на «губу»24 комсорга нашей роты гвардии ефрейтора Шипилина. Дали ему трое суток ареста, а на «губе», как водится, накинули ещё пять. Но наш комсорг, видимо, рассудив, что это несправедливо, отсидел суток трое, да и ушёл из-под выводящего. Что тут началось! Весь наряд, который его упустил, тут же отправили на ту же гауптвахту. Кругом патрули, ловят дезертира, но по-тихому и никому ни слова не говоря, чтобы не вызывать паники. А то мало ли потом что?! А вдруг не сбежал, а просто потеряли, закатился куда-нибудь, все его ищут, а он лежит и в ус не дует. Поэтому — молчок. Но мы-то связисты — белая кость, голубая кровь, молнии в петличках! И вся рота, естественно, знала и «болела» за Шипилина. В нынешнее время ставки бы делали, но тогда это было не принято. Поэтому просто переживали за товарища и держали пальцы скрестно.

И вот на третьи сутки наш герой неожиданно появляется в роте, заходит в командирский вагончик и докладывает: товарищ гвардии старший лейтенант, мол, так и так, гвардии ефрейтор Шипилин для дальнейшего прохождения службы прибыл. Он, оказывается, понимая, что его ищут, не сел в электричку, а уходил огородами и ночевал в пустующих домиках на дачных участках. Так он и шёл от Мукачева до самого расположения части. Что и говорить, конечно, оглашать такой конфуз не стали, дело замяли, но  и так этого оставить тоже не могли. Хорошо, парня начальник политотдела бригады как своего прикрыл, всё-таки комсорг, и перевёл из нашей роты в один из батальонов.

Вот Шипилин-то и был нашей второй «охранной грамоткой». На гауптвахте посмотрят, откуда боец, и начинается канитель с подворотничками. Поэтому сижу я так вторые сутки в роте, Жека на коммутаторе в одиночку корячится, а я подворотнички перешиваю один за одним. Тут подходит ко мне наш зам по тылу лейтенант Яшин и спрашивает:

— Ты косить умеешь?

Я говорю:

— Ну, как умею? Пробовал.

— Вот и отлично! — говорит он. — Хорош балдеть, поедем на сенокос. — У нас же в роте, как вы помните, был свой свинарник, в котором растили, как бы это изящнее сказать… наших и офицерских свиней. Так вот, дело к обеду, собрали нас, то ли троих, то ли четверых, выдали нам вилы, посадили на борт.

— Товарищ лейтенант, а косы-то где? — ответственно спрашиваю я.

— Косы? — удивлённо переспрашивает тот. — А-а-а, косы… косы там! — отвечает он, рассеянно махнув куда-то рукой.

В итоге сено мы скосили молниеносно, с полчасика отъехав и по-быстрому перекидав какой-то одиноко стоявший стожок в кузов. Чьё и что это было за сено, кто его припас и для нас ли, я спрашивать не стал, благоразумно рассудив, что, видимо, это и есть военная тайна. Ну а на третий день моего сидения он мне сказал:

— Хорош отдыхать, дуй на коммутатор, а то Тихомиров уже вешается!

Вот именно с этим замечательным человеком мы и поехали ликвидировать последствия аварии. Ехать надо было через Киев, по-другому никак. В Киеве — пересадка, а наш Крава как раз был родом из Киева. По этому поводу из Львова он позвонил домой и предупредил родителей, что так, мол, и так, тогда-то и таким-то поездом. Ждите. И когда мы в Киеве вышли с перрона на вокзал, нас уже, разумеется, ждали. Кравина мама сразу принялась кормить сына и свободной рукой подкармливать нас. А Кравченко-старший тут же аккуратненько отжал Яшина в сторонку и взял в оборот. Никто не слышал толком их разговора, но в итоге наш сопровождающий принял решение, что глупо несколько часов торчать на вокзале, когда такие замечательные люди готовы принять нас у себя дома.

Дома нас ждал стол, и он ломился от яств. Никогда — ни до, ни после — я не видел такого застолья. То есть, может, и видел, но никогда еда не производила на меня такого впечатления. Скажу больше, моё представление об истинно украинской кухне и любовь к ней родились в этот день. В тот же вечер, когда Яшин со словами: «Едем завтра!» упал в объятья Кравиного отца и тот переложил его на диван, родилась моя любовь к прекрасному украинскому самогону. Крава тут же переоделся в гражданку и свинтил на свидание, ну а мы втроём уселись на кухне с его папой и под заливистый храп да хорошую закуску уговорили за разговором оставшиеся два литра. О чём говорили — не помню, да разве это так важно? Отслужившим мужчинам всегда есть о чём поговорить.

Губа — здесь: гауптва́хта (от нем. Hauptwache, буквально — «главный караул»), первоначально — главный караул, позже в русской армии — караульный дом, то есть место для размещения караула, теперь специальное здание с помещениями для содержания арестованных военнослужащих вооружённых сил своей страны.

УЧЕНИЯ (часть первая)

Первый БТР задымил и встал прямо в воротах части. Был быстро созван военный совет, на котором приняли решение оставить прапорщика и нескольких бойцов решать проблему, а колонна двинулась дальше. Второй БТР, не вынеся тягот пути, встал уже посреди Львова. Кто бывал в этом славном городе, тот поймёт, что значит для остальных водителей вставшая на тесной улочке бронетехника. А кто не был — вспоминаем фильм «Три мушкетёра» на музыку Дунаевского. Помните, как главные герои разворачиваются четвёркой лошадей в ряд? «Пора-пора-порадуемся на своём веку…» А теперь представьте, что на этой улице — движение в две стороны и стоит БТР.

К тому же надо заметить, что это был головной БТР, то есть возглавлявший и направлявший движение колонны. Вся улица принялась кричать и сигналить, традиционным шофёрским способом выражая своё сопереживание и жестами пытаясь способствовать скорейшему разрешению сложившейся проблемы, но ничего не помогало. Не знаю уж, как долго бы это продолжалось и чем бы закончилось, если бы кто-то из ребят не догадался вылезти из люка, вставить в пулемёт муляж ленты, развернуть его в сторону усердно сочувствующих и передёрнуть затвор. Повинуясь пулемёту, как жезлу регулировщика, пробка начала рассасываться боковыми улочками и переулками. Быстро посовещавшись и оставив прапорщика и нескольких солдат со вторым заглохшим БТРом, отцы-командиры рассредоточились по машинам, и колонна двинулась дальше к месту дислокации и предстоящих маневров.

Надо сказать, что незадолго до этого я уже побывал там с группой товарищей, где принял участие в строительстве капитального оборонительного сооружения. Объект, правда, так и не был сдан, но по независящим от нас причинам. Можно сказать, что это гражданские подложили нам свинью, да и не одну. По замыслу военного руководства, бункером должен был стать накрытый плитами перекрытия блок совмещённого санузла. Это такая бетонная коробка с дверным проёмом с одной стороны и окошком на кухню — с другой. В нашу задачу входило вкопать его по окошко в землю и прорыть наклонную траншею к входу. Окошком, разумеется, в сторону потенциального противника, дабы господа офицеры могли видеть его козни и лучше строить свои планы. По замыслу авторов проекта, судьба предстоящей баталии должна была решаться именно в этом сортире. Но жизнь распорядилась иначе. Где-то на третий день шанцевых работ мы вскрыли не отмеченный на картах скотомогильник. Завоняло по-настоящему, работы прекратили, и врывать бункер в эту клоаку не стали.

По прибытии на место, после установки палаток и разбивки городка, на наши плечи легло налаживание связи, связей и выполнение нормативов. Если, как говорят, американская армия держится на сержантах, то наша армия держалась на прапорщиках.

— Значит, так, — сказал нам троим прапорщик Платишин. — Тут недалеко. Нужно кинуть шесть километров полёвки. Берём по четыре катушки каждый и по-бе-жали, а то не успеем.

— Есть! — обречённо вздохнули мы и, с тоской взвалив на себя поклажу, поковыляли следом через колхозное поле.

Так, чтобы вы имели представление, катушка — это такая металлическая конструкция с ручкой, как у шарманки, для перемотки и ремнём, как у сумки, для переноски пятисот метров полевого кабеля. Разматывая, кабель клали прямо так, на землю. Это же была временная полевая линия. Тут главное, как учил Суворов, «натиск и быстрота». Когда катушка заканчивалась, несший её сначала присаживался на корточки, чтобы сделать скрутку, а потом вскакивал и принимался догонять своих товарищей, уже мотающих следующий кусок. И так далее, и так далее, и так далее.

В конце этой эстафеты лучшего из нас ждали прапорщик, «когти»25 и телеграфный столб. День был жаркий, столб был свежий, тёк креозотом и вонял так, что у меня даже щёки горели. Мокрые от бега, мы стояли вокруг, прерывисто дыша, и оценивающе его разглядывали. Никто из нас до этого, по крайней мере в «когтях», по столбам не лазал. Правда, однажды я лазал в «кошках»26 по горам. Это, конечно же, не совсем то, но тем не менее! В конце концов, я же связист — белая кость, голубая кровь, молнии в петличках! Я же должен уметь пользоваться «когтями» и лазать по столбам!

— Товарищ прапорщик, разрешите?

— Валяй.

Пристегнуть «когти» и надеть пояс мне помогли. С техникой прохождения маршрута было сложнее, но я самостоятельно её более или менее освоил, пока поднимался наверх. После нашего марш-броска ноги устало гудели и предательски дрожали.

Я всё никак не мог, откинувшись на ремне, поставить колено «в замок» и хоть чуть-чуть дать им отдохнуть. Платишин с земли мне пальцем указал, к какой линии надо цеплять наши провода. Наконец дело было сделано, и можно было спускаться и возвращаться на базу. Движение вниз в отсутствие опыта оказалось несколько сложнее. Приходилось полуприседать то на одной, то на другой ноге и так замирать на какое-то время, пока другая нога искала опору.

«Я — молодец, — думал я, неторопливо перебирая «когтями». — Я сделал это. Все «очканули», а я нет. Я — мужик, я оправдываю своё высокое предназначение. В конце концов, я настоящий связист — белая к…» И в этот момент, до сих пор не понимаю как, «коготь» соскользнул и я повис на столбе, инстинктивно обхватив его руками. Тогда, пожалуй, я впервые испытал состояние сатори — внезапного просветления и остановки внутреннего диалога. Но, не будучи ещё знаком с дзен-буддизмом27 и восточными практиками, не смог в нём задержаться. Меня тут же захлестнули противоречивые желания: не упасть и не вляпаться. Пришлось выбирать. Я ощущал себя мухой на клейкой ленте. Каков провал, какое фиаско! Только что я был на высоте, и  вот уже весь в креозоте и в расстроенных чувствах, медленно оползаю вниз. Так миг моего триумфа завершился позорным столбом28.

Вечером я выцыганил у водил бензина и полночи после отбоя чистил форму. Утром, когда взошло солнце, я смог наконец рассмотреть, чего мне удалось достичь. Слой стал тоньше, но пятна замысловато расползлись, то прерываясь, то перетекая друг в друга, и увеличились в размерах. Ночью, в полутьме, при дежурном свете я их скорее размазал, чем оттёр. Но другой одежды у меня всё равно не было. Пришлось надеть эту и ходить так. В конце концов, пятнистый камуфляж тогда только-только входил в моду и был в дефиците. Так что хоть вблизи и пованивал, но издалека-то он выглядел ого-го! Несколько утомляло, правда, то, что каждому проявлявшему интерес в итоге хотелось узнать, что же всё-таки на самом деле произошло. Сначала я рассказывал азартно, в красках и в лицах, но потом, устав от всеобщего внимания, уже к обеду бездушно тараторил, как выученный урок.

«Когти» — здесь: (монтёрские) когти (лазы) иногда называют «кошками» — приспособление для подъёма человека на опору линии электропередачи, представляющее собой крюки с зубцами и ремнями для крепления на ступни. На опоре когти удерживаются за счёт углового момента сил, возникающего из-за расположения на разной высоте зубцов и веса человека.

«Кошки» — здесь: альпинистские «кошки» — металлические приспособления для передвижения по льду и фирну, крепятся на ботинках различными способами. Альпинистские «кошки» используются в альпинизме, горном туризме и ледолазании.

Дзен-буддизм — в широком смысле дзен — школа мистического созерцания или учение о просветлении.

Позорный столб — устройство, применявшееся для выставления человека на всеобщее осмеяние и унижение в качестве наказания.

УЧЕНИЯ (часть вторая)

А после обеда связь пропала. Мы как раз набили на перфоленту телеграммки и собирались их отправить, и тут на другом конце провода перестали нам отвечать и вообще как бы то ни было реагировать на наши сигналы.

Не знаю, как сейчас, а тогда телеграфисты сначала набирали нужный номер диском, как на телефоне, а потом начинали диалог, как в чате, только на телеграфной ленте.

— ПРИВЕТ РЕБ ПРИМИТЕ ТЕЛЕГРАМКУ

«РЕБ» — это было такое стандартное обращение. У нас «РЕБ», а у гражданских «МИЛ».

— ПРИВЕТ ДИМ ЭТО ТЫ? — застучали в ответ литеры. Узнал, я плохо пока печатаю. Телеграфисты с опытом вообще друг друга сразу узнают по манере печатать, как радисты по ключу.

— ДА

— КАК ВАМ ТАМ

— НОРМА ВОЮЕМ

— ОТЛ ДАВАЙ ТЕЛ

После этой фразы обычно вставлялась перфолента и с неё быстро отправлялось заранее набитое сообщение.

Вот как-то так всё и было бы — но вдруг и «Каберан» повис, да и «Чаща» затихла. История уже чем-то стала напоминать русскую народную сказку. Делать нечего, опять взяли «когти», инструмент, обвешались катушками и, держась рукой за провод, потрусили искать разрыв. Долго ли, коротко ли, вышли мы во чисто поле, стоит посреди несжатой пшеницы одинокий комбайн — всё мотовило в полёвке. А вокруг него ходит комбайнёр-супостат, пытается пассатижами наш кабель изорвать, да и технику свою тем из пут вызволить. В недобрый час его понесло собирать урожай. Пока прапор решал с ним вопросы и уточнял нюансы, мы размотали комбайн и заново переложили кабель на повреждённом участке. В итоге комбайн уехал, телеграф и телефон заработали, а мы вернулись к своим непосредственным обязанностям. Как-то так, в трудах и хлопотах, пролетел остаток дня, а вечером я опять выклянчил у водил немного бензина и при свете дежурной лампы сел оттирать штаны и хэбэшку. Разумеется, результат я смог обозреть только следующим утром. Ну, что могу сказать? Стало несколько чище.

В разгар учений, где-то к обеду, вдруг кто-то вспомнил, что у нас было три БТРа. Два, понятное дело, остались во Львове, а где третий? Видимо, его потеряли, когда колонна рассредоточилась, объезжая по переулкам второй заглохший БТР. Возникло опасение, что он тоже встал где-нибудь на просёлке, и непонятно теперь даже, где и как его искать. И тут кто-то опять вспомнил, что это не просто БТР, а БТР связи с радистами и радиостанцией. Тут же отдали распоряжение пошукать хлопцев в эфире, и выяснилось, что таки да, БТР связи уже три дня как вышел в заданный район, развернул антенну, накрылся маскировочной сеткой и, согласно плану учений, притаился в ожидании дальнейших распоряжений. Надо сказать, что у нас к тому моменту над деревьями уже торчали две антенны и были развёрнуты две машины связи. Наша на базе «ГАЗ-66», где находились телеграф, коммутатор и радиостанция, работавшая в телефонном режиме, и вторая, очень мощная коротковолновая радиостанция, работавшая в ключе, на базе сто пятьдесят седьмого ЗИЛа. Возможно, про третью радиостанцию и забыли за ненадобностью. Как бы то ни было, дело к обеду, люди нашлись, людей надо кормить. Нам выдали два бачка с кашей и чаем, вещмешок с хлебом, сахар, масло, прапорщика и какие-то нарисованные от руки кроки. Идите, сказали, кормите своих, а то они уже третьи сутки святым духом питаются.

С часок побродив по жаре, ребят мы нашли на краю какого-то села по торчащей из-за деревьев антенне. Практически уже на опушке леса, под натянутой маскировочной сеткой стоял наш потерявшийся БТР. По нему лазали местные ребятишки, а наши полуголые пацаны валялись рядом в тени на траве.

— О, вот и обед пришёл, — сказал один из них, щурясь в нашу сторону. И, немного подумав, добавил: — Посмотри, что там у них.

Нет, они не производили впечатление голодных. Второй из них встал, подошёл к нам и с роста, не приближаясь, взглянул в услужливо распахнутый мною бачок.

— Пшёнка с картошкой!

— И чай, — добавил кто-то из нас.

— И чай! — как эхо криком повторил подошедший к нам. — И масло ещё принесли! — неожиданно сымпровизировал он, глядя на содержимое вещмешка. При слове «масло» первый завозился, встал и пошёл к нам, откуда-то неожиданно появился и третий.

Надо сказать, что сливочное масло в солдатском понимании несёт не только калории, но и некий сакральный смысл. Маслом измеряется время.

Масло съели — день прошёл,

Старшина домой ушёл,

Спи, мой дед, спокойной ночи,

Дембель стал на день короче.

Масло — это тот продукт, который деды отбирают у молодых и который дембеля раздают молодым потом, после приказа. Но, правда, ни во Львове, ни потом, в Батьеве, при мне такой чухнёй никто не занимался. Поговорить об этом — да, любили, но до того, чтобы реально вести себя, как на малолетке, никто не опускался. За такое могли и свои вломить.

Тем временем ребята налили себе чая, намазали бутерброды и уселись на траве. Налили себе чая и мы.

— Слушайте, мужики, а хотите сала? — вдруг неожиданно спросил кто-то из них. И вот тут-то всё и открылось. Это был практически секрет голодания доктора Хайдера29! Представьте себе, что вы — деревенский мальчишка, вам десять-двенадцать лет, а рядом с вашим домом поставили настоящий секретный БТР, затянутый настоящей маскировочной сеткой. Внутри него попискивает и улюлюкает настоящая радиостанция, а рядом с ним, выше всех крыш, торчит такая высоченная антенна на растяжках, что, кажется, даже птицы над ней не летают, а облетают её стороной. И войти в этот луна-парк можно за какое-нибудь варёное яйцо, кружку молока или кусок сала на куске хлеба. А ведь на БТРе есть ещё руль и педали…

Кашу в итоге назад не понесли. Кто-то из детворы взял наш бачок, куда-то его уволок и вернул уже пустым и чистым. Где и кого он вскормил нашей кашей, мы спрашивать не стали.

Чарльз Хайдер — американский учёный-астрофизик и диссидент родом из штата Нью-Мексико, более известный в СССР как «доктор Хайдер». Боролся против ядерного оружия и загрязнения окружающей среды продуктами ядерной энергетики, против строительства хранилища радиоактивных отходов у города Карлсбад (штат Нью-Мексико). 23 сентября 1986 года у Белого дома в Вашингтоне начал голодовку, продолжавшуюся 218 дней.

ЛИЧНЫЙ РЕКОРД

Станцию Неданчичи я не запомнил. По степени невзрачности они близки с Вильчей, но на Вильче я всё-таки провёл больше времени. В Неданчичах рота делила обыкновенный пассажирский состав, стоящий на запасном, с батальоном «партизан». Хотя «делила» — это сильно сказано, мы занимали только один плацкартный вагон. Несмотря на это, мне даже выделили купе под узел связи. Но вскоре от него остался лишь угол связи.

Поначалу я поставил и подключил городской телефон, полевой телефон ТА-5730, полевой коммутатор на десять абонентов и принялся работать по привычной схеме: мне говорили — я соединял. Но других телефонов, кроме тех, что стояли у меня на столе, всё равно не было, и через некоторое время «коммутатор» превратился в переговорный пункт. Ко мне приходили и заказывали Львов, Киев или даже ещё дальше.

В конце концов, у меня же были наработанные ещё в Закарпатье «завязки» и на железнодорожном коммутаторе. Во Львове, разумеется, побольше, а в Киеве — поменьше. Во Львове всё-таки были наши, ближние барышни.

«За связь без брака!» — весело восклицали мы! На самом деле и мы, и они просто коротали ночь на дежурстве. Есть такое время, примерно с двух до четырёх ночи, когда работы нет, а спать нельзя. Вот мы и «налаживали связи». В общем-то, дело не шло дальше милого трёпа и невинного флирта в конференц-связи.

— Ой, Димочка, ты представляешь, Лилька сейчас ноги на коммутатор закинула…

— Да устали они у меня!

— Ой, да ладно, устала, сидит, сама любуется!

— Есть чем.

— Димка, ты себе не представляешь, какие у неё ножки, вот представь себе, вот какие ты себе представляешь?

— Слегка кривые и волосатые.

— Да что ты такое говоришь?!

— Ну, извини, я уже полтора года других не видел…

И так до утра, пока не попрёт работа. Но порой они меня здорово, по-настоящему выручали. Иногда даже могли вмешаться в разговор и пересоединить на меня нужного абонента.

Но это только иногда, этим нельзя было злоупотреблять, в конце концов, всё было исключительно «по любви», и никто никому ничего не был должен. По ночам, как правило, в Лилькину смену, я даже ухитрялся звонить домой. Надеюсь, родные меня и за это простят. С Лилькой у меня в какой-то момент установились особо тёплые отношения. Не знаю, может, наши смены чаще совпадали? Помню, как она поймала меня на том, что я потихоньку стал пытаться осваивать рiдну мову.

— Дима, даже не пыжься! — сказала мне она. — У тебя не получится.

— Почему?

— Ну, ты никогда не будешь нормально говорить по-украински.

— Но почему?!

— Да потому что ты мАсквич! — весело сказала она и рассмеялась.

Однако уже потом, когда я пришёл домой, прошли месяцы и я уже перестал орать в трубку «‘‘Чаща-1’’, слушаю вас!», а стал говорить человеческое «алло», в доме раздался телефонный звонок.

— Алло. Слушаю вас.

Нежный девичий голос на том конце провода произнес:

— Добрый день. Будьте добры, позовите, пожалуйста, Диму.

И я, уже вконец заинтригованный и весь расплывающийся в предвкушении:

— Да, я слушаю вас.

Повисла недолгая пауза.

— Ох, як обмоскалилси!

— Лилька!

Не помню, о чём мы трепались, но спасибо ей за этот звонок. И всё-таки, раз «обмоскалилси», значит, зря она тогда так меня обломала, значит, всё было не так уж и безнадёжно. Кстати, именно в её смену мною был установлен личный рекорд по дальности связи. Как-то, когда мы сидели на охране городка, пришёл ко мне повар из офицерской столовой. Человек восточный, немногословный. По-восточному и разговор завёл: у меня тут, мол, плов, самса, люля есть, хочу с домом переговорить.

— Да не вопрос, — говорю, — приходи ночью после двух, попытаем счастья. Сам понимаешь, не гарантирую, но попробую. Тебе куда?

— В Джамбул.

— Ну, Джамбул — так Джамбул. После двух заходи, попробуем.

Лилька мне Джамбул напрямую, конечно же, дать не смогла, да и Москва была у неё занята. Дала только Киев.

— Соединяю.

— Я Киев!

— Доброй ночи, девчата! Это «Чаща-1», с Закарпатья. Не поможете в Джамбул позвонить, парню очень надо с родными переговорить.

— «Чаща», я тебе напрямую Джамбул не дам, будешь с Москвой разговаривать.

— Соединяю.

— Я Москва!

Везде отвечали живые, человеческие телефонистки, и только в Москве уже тогда поставили электромеханическую бабу, и она отвечала железным голосом: «Я Москва!» Аж мурашки по коже!

— Москва! — кричу я.

И уже по-человечески, после щелчка в ответ:

— Я Москва, слушаю вас.

— Девчонки, землячки, золотки! Доброй ночи! Мы — солдаты, из Закарпатья звоним. Парню очень Джамбул нужен, до зарезу. Помогите, пожалуйста! А?!

— Соединяю.

— Я Джамбул!

— Джамбул! Доброе утро! Это солдаты звонят с Закарпатья, у меня тут ваш земляк сидит, очень хочет с домом поговорить, не поможете?

— Говорите номер! — и уже нетерпеливо: — Номер говорите.

Прикрывая трубку:

— Номер какой?

Он молча передвигает ко мне по столу клочок тетрадного листа с телефонным номером. Я зачитываю барышне циферки, она набирает, и я передаю трубку. Двадцать минут ведётся эмоциональный диалог на незнакомом мне языке. Наконец разговор заканчивается, трубка передаётся мне обратно, даю отбой, всех благодарю, перед всеми расшаркиваюсь, Лильке обещаю перезвонить чуть позже. Потом, усталый и измождённый, оборачиваюсь к повару:

— Ну как, — говорю, — переговорил с домом?

— Нет, я номером ошибся. Но я не сильно ошибся, он на соседней улице живёт. Он мне всё рассказал — и про отца, и про мать, обещал им привет передать. Спасибо тебе огромное!

Сначала я на него страшно разозлился. Ни хрена себе! Я тут корячусь, людей умоляю — на уши ставлю, а он не может нормально телефон написать! А потом позавидовал. Вот, звоню я в Москву, поднимаю человека в пять утра с постели и вопрошаю: а не знает ли он, как поживает моя матушка на соседней улице?

ТА-٥٧ — военно-полевой телефонный аппарат универсального типа с системой индукторного вызова.

САГА О СОСТАВИТЕЛЕ

Ладно, что было — то было, дело прошлое, вернёмся в Неданчичи. Завязки завязками, а через какое-то время, поскольку все люди грамотные, а провода я навесил, необходимость во мне как в связисте отпала сама собой. И я переквалифицировался в составители. Для начала я, конечно, как говорят, покатал вагоны на башмаках31. Ну, то есть забывал эти тормозные башмаки убрать. Происходило это, как правило, вечером, к концу рабочего дня, когда я уставал и все мысли были только об отдыхе и об ужине. И вроде всё хорошо, даёшь машинисту отмашку, он начинает движение... и тут ты видишь, как из-под последнего колеса последнего вагона уходящего состава сыплется сноп искр. Ну, или из-под обоих колёс. Тепловозу же без разницы, он и сани потащит. Вечером, на закате, это особенно волнующе смотрится. Я много ещё чего хорошего понаделал, пока пообвыкся в новой роли.

Что на самом деле от составителя требуется? Он участвует в формировании и следит со стороны за движением состава, семафоря флажками, фонариком или по рации координируя действия машиниста. Правда, раций у нас на руках не было, только на тепловозе. Порой так за день вдоль этого состава набегаешься, что под вечер уже просто отойдёшь от него на десяток шагов, глянешь с прищуром со стороны и даёшь отмашку, мол, нормально, сдавай. Вот так на новостройке вечером я и сдал в песок баню. Это были вагон и цистерна красного цвета. Новостройка — свежий железнодорожный путь, рельсы заканчивались просто песком. Вот по моей команде машинист в этот песок баню и вытолкал. Хорошо, что хоть цистерна была пустой. Машинист — он, как правило, чувствует, что что-то не так, — остановил, крикнул мне. Пришлось тащиться в хвост состава, а там… Два вагона стоят, как на пляже, хоть зонтики рядом втыкай. С другой стороны, только-только стрелку прошли, и если б эти вагоны в песок не вытолкали, в тупике бы они не уместились. Походили, повздыхали, дело к ночи, плюнули, начальству доложили, пошли ужинать и спать. Как говорится, утро вечера мудренее. И точно, с утра нам выдали «лягушки»32 и отправили баню обратно на рельсы ставить. К обеду управились. Ну, хватит, не буду больше вас мучить своими подвигами, расскажу о подвигах настоящих.

***

Кто такой хороший составитель? Хороший составитель — это гений логистики. От Бога. Великий посвящённый и мастер, знающий тайну решения задачки о шести паровозиках! Но гении — они же такие непредсказуемые. Вот, у нас на трассе в Батьеве был Женя Шагин. Вылитый гений. Но, как многие неординарные люди, любил закладывать за воротник. Прямо как его знаменитый однофамилец. Причём делал это так же внезапно и непредсказуемо. И делал это так часто, что даже выделялся на фоне остальных. Бывало, идёт вечером наш ротный — глядь, а посреди городка, у палатки, пьяный Женька Шагин валяется. И, что ужасно, полный КП офицеров из бригады. И можно бы было замять ситуацию, оттащить его по-тихому в палатку, как вдруг — бац! — а его уже кто-то из вышестоящих заметил и кричит:

— Корейко, а что это у тебя люди пьяными валяются? Они ж под состав попадут!

Но Женька, видимо, желая отмазать любимого ротного, внезапно с гневом поднимает голову:

— А я на работе не пью!

Ужасным было даже не столько его пьянство, сколько пробуждение и детская искренность. Как-то валяется он пьяный у палатки. Но тут Корейко его уже первым заприметил. Быстро позвал Марьяна, нашего повара, и кого-то из дневальных, чтобы они его в палатку оттащили. Те его под руки тащат, он на них висит, как простреленный комиссар, и тут, как назло, навстречу какой-то подполковник.

— Товарищ старший лейтенант, что с парнем?!

— Да понимаете, товарищ подполковник… Жара… Парень весь день на трассе, на путях, набегался… солнечный удар… мы его — в холодок.

Подполковник понимающе кивает головой и даже делает шаг в сторону, чтобы пропустить процессию. И тут… Та-да-а-ам! Женя поднимает голову. Сначала мутным, невидящим взором смотрит на подполковника, потом переводит взгляд на повара, держащего его под руку, через плечо. Всё это ещё бы могло сойти за солнечный удар, но вот тут он с вызовом внезапно спрашивает, глядя на подполковничьи погоны:

— Марьян, а это что за лейтёха?!

Однажды вечером валялся пьяный Женька Шагин у палатки. На ту беду первым его заприметил наш зампотех Краказюк и решил проучить. Позвал Марьяна, дневального и приказал им его на ночь запереть в холодном погребе, где продукты хранились. Как дело до погреба дошло, Женька пришёл в себя и заорал с гневом в лицо своему палачу:

— Краказюк, гусина, ты ещё на карачках ко мне приползёшь, в ногах валяться будешь!

Ночью Женьку, конечно, потихоньку выпустили, накормили и положили спать в палатке. Краказюка в роте не любили. Он был никудышным специалистом и никчёмным человечишкой. То есть не обладал ни одним из нужных качеств. Поэтому, пока все спали, диспетчер загнал готовые к разгрузке и погрузке составы в тупик в обратной последовательности и подпёр это всё мостовым краном. Шагина с утра препроводили в погреб, мол, всё как и было, и он сел там ждать часа своего торжества. И когда взошло солнце, встал Краказюк перед составом и не смог решить задачку о шести паровозиках. Видимо, в детстве Перельмана не открывал. И понёс он Шагину свой поклон, облачённый в приказ, а тот, вылезая из погреба, отряхивался, смеялся ему в лицо и приговаривал:

— Говорил я тебе, гусина, что ты ко мне ещё на карачках приползёшь!

И вышел он потом к составу, стоящему в тупике, и решил задачку о шести паровозиках!

Башмак — здесь: приспособление для торможения движущихся групп вагонов (отцепов) и других видов подвижного состава, а также закрепления подвижного состава от внезапного движения (ухода). Башмаки являются инвентарём особого учёта, имеют номера и хранятся строго в отведённых местах.

«Лягушка» — здесь: «лягушка» или стальной башмак накаточный весом около ١٠٠ килограммов, используется для постановки, накатывания сошедшего с рельсов подвижного состава обратно на головку рельса.

«ПАРТИЗАНЫ»

Неданчичи — это была как бы прифронтовая полоса. Здесь были лагеря и шло броуновское движение войск, противник же был там, за колючей проволокой, и «бои» шли тоже там. Надо отдать должное отцам-командирам, нас, срочников, в зону без дела не отправляли. За всё время моего пребывания на Неданчичах я, например, так ни разу в ней и не побывал. В основном туда на работу ездили «партизаны». В наших глазах это были уже совсем взрослые, матёрые мужики. Им всем было лет по тридцать-сорок. Путейцы из Владимира и Твери, оторванные на несколько месяцев от семей, типа на военную переподготовку. Не знаю уж, правду ли говорят, что во время этих сборов им шли тройные оклады, но деньги на руки не выдавались, а перечислялись по месту жительства. Поэтому на телефонном узле, куда я захаживал по делам службы, регулярно сквозь стекло кабинки можно было услышать, как кто-то кричит жене, что кругом ужас и радиация, что их, нормальных, осталось уже мало, да и то лишь потому, что пьют. Да нет, не так, как дома, дома по праздникам да за компанию, а тут исключительно для здоровья. Что тут водку и продают-то уже только в аптеках. Она же сама знает, как водка с радиацией борется. Да-да, и побеждает! Водка — она такая! Что ему доктор выписал рецепт, а денег на «лекарство», увы, нет. Что тут вообще уже ничего нет, лишь выжженная радиацией пустыня, да вот эта почта, на которую надо прислать денег, да тот магазин, то есть аптека, в котором… в которой «лекарство».

А водку, кстати, действительно не продавали в магазинах в пределах некой восьмидесятикилометровой зоны. Но у нас же были тепловозы. Брали у гражданских «окно» и ехали к ближайшей точке. Бывало, подходишь к магазину, а рядом «КамАЗы», УАЗик и БТР стоят. Ну да, не у всех же есть тепловозы.

Там же я узнал и о силе «партизанского» движения на Украине. Стоим мы как-то на вечерней поверке. Оскребки нашей отдельной гвардейской и «партизанский» батальон рядом. Мы — справа, батальон — через промежуток слева. Перекличка идёт своим чередом, как говорится, «ничто не предвещало»… И вдруг, прямо во время поверки, на середину импровизированного гравийного плаца выезжает и разворачивается бортовой «КамАЗ». Из него с криками: «Мужики, местные на дискотеке наших пи…ят!» вываливается толпа пьяных «партизан». Строй не дрогнул. Никто — ни солдаты, ни офицеры, — казалось, не обратил на них никакого внимания. Довели перекличку до конца, последовала команда разойтись, строй рассыпался, и батальон почти в полном составе, негромко переговариваясь, прошёл через плац в парк, завёл «КамАЗы» и поехал на дискотеку. Возможно, у некоторых офицеров и были какие-то возражения, но, видимо, их никто не принял в расчёт. Ну ладно, хорошо, может быть, я преувеличил, может быть, поехало только полбатальона, может быть, даже треть, но всё равно — был ошеломляющий эффект. Судите сами. Строевой батальон — пять-шесть рот. Рота — сто-двести человек. В любом случае, приговор любой сельской дискотеке. Поехали, разумеется, те, что погорячее. Путейцы в тот вечер всем «натанцевали» так, что на следующий день, увидев меня, то есть человека в форме, люди переходили на другую сторону улицы…

Собственно, больше-то и рассказать о моём пребывании на Неданчичах нечего. Ну, был ещё один интересный сход33, когда у первого вагона правое колесо соскочило с головки рельса. Мы же, не заметив этого, продолжили движение и «расшили» двести метров пути, а весь состав поставили на шпалы. Тут уж полностью была вина машиниста. Новостройка! На новостройке сход — дело обычное. Скорости небольшие, поэтому поезд не летит под откос, как в кино, а просто колесо или колёсная пара соскакивают с рельса. Дело было тоже под вечер, поэтому мы так же доложили начальству и отложили до утра. А назавтра, где-то с полдня провозившись, всё, чего мы смогли достичь, так это сначала выкатили локомотив колесом на шпалы, а потом вызволили его оттуда обратно. Там у вагонов во время движения как-то хитро тележки встали, развернувшись в разные стороны. Но пришли «партизаны» и доказали всем, что они не только танцевать умеют. За оставшиеся полдня и вытянули весь состав, и восстановили путь. Ну вот, собственно, на Неданчичах для меня и всё.

Сход — здесь имеется в виду сход подвижного состава с рельсов.

КОШКА С ОДНИМ ХВОСТОМ34

С появлением интернета я долго искал по Сети дневники капитана Джошуа Слокама. Человека, первым прошедшего в одиночку под парусом вокруг света. Я хотел найти романтику жарких стран, шум моря, свист ветра и скрип такелажа, а нашёл рутину будней, мысли старого капитана, его бред и одиночество. А что бы хотели найти здесь вы? Как-то один мой хороший знакомый пригласил меня на радио, в Останкино. Речь в передаче зашла про Чернобыль. И вот, сидя в глухой, тёмной студии, я вдруг с ужасом понял, что мне нечего рассказать. За два месяца моего пребывания там ничего сверхъестественного не произошло и ничего необычного я не увидел. Даже банальных гигантских грибов. Ну ещё бы — была ранняя весна. Помню, как мне хотелось ему подыграть, как я ёрзал на стуле и тщетно силился вспомнить хоть что-нибудь этакое. Но рассказывать было решительно не о чем. Никто по ночам не светился, и графит сбрасывать нас не заставляли. Нет, слухи-то, конечно, всякие ходили. Например, мы тоже самозабвенно пересказывали друг другу байки о двухголовых телятах и пятиногих ягнятах. Рассказывали о срочнике — машинисте подъёмного крана. Он, мол, работал рядом с четвёртым энергоблоком и не уложился в отведённое время. Стропальщики сменились, а крановщика-то другого не оказалось. Тогда по рации ему приказали оставаться на месте и закончить разгрузку, или чем он там занимался, а потом повернули дело так, что он-де сам вызвался. Его, разумеется, к ордену представили, парень герой, и в нашей газете о нём написали, но... Но всё это были только слухи, меня же позвали как очевидца, а значит, я должен был рассказывать только то, что видел своими глазами.

Не знаю, каковы были причины нашей передислокации, не помню, сколько нас лишних оказалось, двое или трое, но ехали через зону на Вильчу мы той же «Чмухой», которой расшили путь на новостройке. Была ранняя весна, где-то ещё не успело оттаять, а где-то уже пыталось зазеленеть. Кругом — покой и тишина. Только колёса «ты-тых, ты-тых… ты-тых, ты-тых…». И это тоже успокаивало. Мне тогда даже подумалось, что машинисты должны быть самыми спокойными людьми. Вот так вот целыми днями «ты-тых, ты-тых» слушать.

Видимо, на Неданчичах Отечество более в нас не нуждалось. Ну, Вильча так Вильча. Вильча — и хорошо! Я жадно смотрел в окно. Ловил детали, пытаясь разглядеть хоть что-то необычное или даже сверхъестественное. Это же зона! Во мне зудело любопытство экскурсанта. Я понимал, что произошла трагедия, что тысячи людей вдруг вот это всё потеряли. Лишились всего этого. Вынуждены были всё это бросить, сорваться с мест и уехать. Что, в конце концов, погибли люди, и это не какой-нибудь Геркуланум и не какие-нибудь абстрактные древние люди. Это были такие же, как мы, наши советские люди. Я всё понимал, но во мне всё равно было только любопытство. Мы проезжали пустые перроны, улицы, дома, магазины, киоски «Союзпечати». Светило солнце, текли ручьи, и всё вроде бы было, и весна была. А людей — не было. В приоткрытом окне брошенного дома колыхалась занавеска, а по односкатной крыше дровяного сарая шла разноцветная кошка с одним хвостом. «Интересно, это хозяйская или приблудная?» — подумал я.

В эту поездку я впервые увидел и Припять, и Факел, и станцию Янов, и красные дома, и Рыжий лес, и многие другие достопримечательности зоны. Увидел — и забыл. Помню только, как, проезжая АЭС, я попросил ребят тормознуть, взял гитару, снял респиратор и стал петь песни. Не спрашивай, зачем, не знаю. Свои пел, Сашкины, те, что вспомнил, «Машину», «Воскресенье», ну и «Бричмуллу» — «тюремную песню». Куда уж теперь без неё? Пел без пауз, безостановочно, минут двадцать, а потом мы все гвоздём расписались на задней деке и затёрли царапины пальцами до черноты. Впоследствии, уже по возвращении домой, эту гитару у меня заиграла милая девочка Маша, которая не запомнилась мне ничем, кроме того, что умела сжимать ногу в кулак.

«Кошка с одним хвостом» — логическая задачка про хвосты. У несуществующей кошки не существует хвоста. А у существующей кошки он есть, так что у неё на один хвост больше, чем у кошки несуществующей. Не существует кошки с двумя хвостами. Кошка с одним хвостом существует. Так что у существующей кошки на один хвост меньше, чем у несуществующей.

СБИТЫЙ ЛЁТЧИК

На Вильче мне сразу понравилось больше, чем на Неданчичах. Во-первых, жили мы в отдельно стоящем вагоне, а не в общеказарменном составе. Пусть в теплушке, так даже романтичнее. До этого, в Закарпатье, на трассе, в отдельных товаро-пассажирских вагонах или теплушках у нас жили только «вертушечники», и все им по этому поводу страшно завидовали. Им вообще много почему завидовали. По два, по три месяца не появляясь в части, они отращивали волосы, наглаживали кирзачи или собирали их гармошкой и заводили себе прочие неуставные радости.

Однажды двое таких появились за каким-то «надом» у нас в роте. Они так давно у нас не были, что я даже не признал их. Волосы до плеч, хэбэшки до пупа нараспашку, пряжки, как гульфики, под животами свисают. По прикиду — квазидембеля. Может, продукты кончились, может, ещё какая причина привела их к нам. Поговаривали, правда, что и без казённых харчей они могли обходиться достаточно долго, поскольку втихаря приторговывали тем грузом, который сопровождали, и наличность у них всегда водилась. Дело в том, что, допустим, на думпкарной вертушке — это такие железнодорожные самосвалы — допускался самосброс. Останавливают, скажем, такой состав у какого-нибудь села. Скорый пропускают или ещё по каким причинам. Хорошо также, если на высоком пути. Один боец тут же бежит:

— Мужики! Кому щебень нужен?

— А почём?

— Договоримся! Только у меня шестьдесят тонн, меньше не могу.

— А где это?!

— Да вон на путях стоит.

И всё. Если договорились, подбежал, рычаг дёрнул и вывалил щебень на землю, а в журнале записал как самопроизвольное срабатывание думпкара. Там-то и там-то, тогда-то и тогда-то. Часто, понятное дело, так делать нельзя, заметут. А если не наглеть, то всё регистрировали, списывали и не обращали внимания.

Ну так вот, появились ребята у нас в роте вечером. Я как раз с пробежки пришёл. Чтобы не разжиреть, поскольку на коммутаторе работа сидячая, я через день в свободное время начал физкультуриться. Раздобыл журнальную вырезку комплекса Миллера, переодевался в спортивный костюм, кеды, жонглировал гирями и бегал в сторону Эсени и обратно. И вот, только я вбегаю в расположение части, весь такой раскрасневшийся и здоровый, а тут — бац! — вечерняя поверка! С какой стати? Зачем? Её уже скоро месяц как не проводили — и вдруг нате! Вспомнили! Расстроились все, конечно. Человек ведь к хорошему быстро привыкает, а солдат — тоже человек. Ну, ладно, мы устав чтим. Сказали — построились. Стоим. Я — в кедах и тренировочных, «вертушечники» — с волосами до плеч, ну и остальные немногим лучше. Кто как, кто в чём. Ротный, как нас увидел, сначала долго воздух губами собирал, а потом только одно слово и произнёс.

— Партизаны!

Причём сказал это так, как будто он — сбитый лётчик, который долго скитался по лесам, вышел к своим, а свои его и спрашивают:

— А где же твой наградной серебряный портсигар, Билл? Неужели выпал?

И тут его осенило!

Ротный дал нам десять минут, через десять минут все стояли в форме, начищенные, подшитые, побритые… ну, только что не отглаженные. Утюг-то в роте был только один. Ребят постригли на следующий день, и в тот же день, после бани, они покинули нас.

ОН!

Здесь, на Вильче, мы, конечно, вздохнули посвободнее, но, поскольку иногда появлялись господа офицеры, окончательно расслабиться мы тоже не могли. Опять-таки, рядом всегда были старшие товарищи, что тоже очень стимулировало. Ну не могут же срочники выглядеть расхлябаннее «партизан»! Хотя форму они носили тоже по-разному. Некоторые — как спецовку, выданную им на момент прохождения сборов, а некоторые — щегольски, явно ностальгируя по былому.

Нам на Чернобыле впервые за два года выдали подменку — для работы в зоне. Кепку-«афганку» и хэбэшку с воротничком-стоечкой. Тот, кто нам их брал, рассказывал, что такого барахла в Киеве на военскладах — полстраны можно одеть, что там ещё даже будёновки можно наковырять, в масле лежат шашки, трёхлинейки и пулемёты Максима, а в цинках ещё и патроны к ним. Мы его слушали, кивали головами и верили. А что бы нам было не верить? А он нам ещё по одному комплекту подменки выдал. Я тот комплект аккуратно сложил и впоследствии ненадёванным привёз домой. Именно в этой хэбэшке с воротничком-стоечкой я и играл особиста в детском спектакле.

Как я писал, на Вильче я уже не был связистом, хоть и продолжал носить молнии в петличках. На Вильче я был классическим «ануком»35. Вильча — это был наш дембельский аккорд. Некоторые сортиры на дембель чистят, а мы занимались куда более опасным, но и благородным делом, хотя, по сути, это был тот же сортир. От столь мрачных аналогий меня спасало моё любопытство. Я воспринимал это как некий квест, хотя и не знал тогда этого слова. Зона, пустые улицы, пустые дома. Радиация очагами, пятнами. Тут — есть, тут — нет. Я помню, как ходил с дозиметром, удовлетворяя свой интерес. Треска больше — треска меньше. Стрелка качается — туда, стрелка качается — сюда: туда ходи — сюда не ходи. Причём всё может меняться через каждый шаг. На железной дороге, в населённых пунктах, где проходила дезактивация, почище. Местами вообще естественный фон, а в лесу или в поле — как выпало.

Однажды нас понесло в красные дома. Есть такое место недалеко от железки. Стоят жилые дома красного кирпича. Не помню точно, сколько этажей, но немного. Лифта вроде бы не было, значит, четыре-пять. Во всех квартирах двери выбиты, окна выбиты, внутри всё разбито и разломано. То ли чтобы не мародёрничали, то ли уже успели. Мне почему-то запомнился пробитый насквозь холодильник. Кто-то метнул ему в дверцу строительный лом да так и оставил торчать. Я его вынул и положил рядом.

— О! Тут какие-то банки!.. Целые!

Кажется, это Халиков. Хрустя разбросанными по полу осколками стекла и посуды, я пошёл на голос. Целые? Это точно удивительно.

— Это, видимо, варенье… А это... какая-то вода! — в соседней комнате из-под кровати вытащили несколько закатанных банок.

— Может, это берёзовый сок? — предположил кто-то. И тут в меня закрались смутные сомнения: не из такой ли вот баночки нас потчевал Кравин папа?

— Захвати эту баночку, — сказал я Басмачу.

— Ты любишь берёзовый сок?

— Есть шанс, что мы все его полюбим.

— Да ладно!

Я не умею держать интригу, а потом, и самому любопытно. Ну мало ли? А вдруг сорвали этикетку случайно, а это и вправду берёзовый сок. Может, тут жили такие фанаты берёзового сока, что впрок запасали?

— Давай аккуратно вскроем и посмотрим, есть подозрение, что это самогон, — говорю я, — только давай не здесь, и крышку с банкой надо хорошенько вытереть.

— А радиация? — спросил кто-то.

— Ну сам-то самогон не может быть радиоактивен, главное, чтобы пыль не попала, — говорю я. Хорошая штука эти химсборы. Дают необходимые в жизни знания и уверенность в голосе. Басмач, уже не спрашивая ни о чём, бережно, как сапёр, прижимая к груди, с полным пониманием взятой на себя ответственности, выносит банку из разгромленной квартиры. Потом спускается по подъездным ступеням вниз, а мы суетимся вокруг, страхуя, готовые подхватить в любой момент. По-моему, на тот момент на лестнице в подъезде перил уже не было.

Может, я и не умею держать интригу, но зато в очередной раз невольно её создал. Теперь, когда я во всеуслышание заявил, что, возможно, в этой банке три литра чистейшего самогона, а не берёзовый сок, интрига возросла тысячекратно. «А что тут такое?» — это так себе интрига, это скорее любопытство, а вот «возможно, тут такое!» — вот это интрига. Банку донесли до тепловоза, взяли ветошь и аккуратно обтёрли, потом взяли бутылку с водой и омыли. Делали это втроём. Один, слегка наклонив на ладонях, держал банку, другой брызгал водой, а третий обтирал тряпицей. Кто-то достал нож.

— Ну, давай!

— Может, в тепловоз занесём?

— Да ладно, не томи!

И то верно, может, это не ОН, тогда и кинем прямо здесь.

— Вскрывай.

Но, посовещавшись, пробивать крышку не стали, а, аккуратно поковыряв, отогнули краешек.

— Ну что?! — крикнул наблюдавший за нами сверху из тепловоза Пашка Александров.

— ОН!

Назад ехали весёлые и возбуждённые, как воины племени тумба-юмба после удачной охоты. Смеялись, шутили, хлопая по плечам и тыча друг в друга пальцами. Самогон мы, конечно, попробовали, но не более того. Он оказался крепким, чистым, как бы не двойной перегонки, поэтому отложили мероприятие на вечер. Да и рабочий день ещё был не закончен. Пашка сказал, что не придёт, ему без нужды. У них, мол, такого добра валом. Не стал, в общем, пацанам на хвост падать. А может, просто застремался.

«Анук» или «анука» — офисная шутка. Должность «на побегушках». Происходит от восклицания в начале распоряжения: «А ну-ка... сходи туда-то или сделай то-то».

«МАШИНКА»

Вечером накрыли стол: пожарили картошки, «тушняка» с луком. Мне вообще очень нравилось, что здесь, на Вильче, стало возможным вот так вот, в любой момент, достать из ящика из-под стола хлеб, картошку, консервы и поесть. Тушёнка, видать, была с хранения, жёлтые полукилограммовые банки без этикеток, все в солидоле. Там были не только тушёнка или, скажем, сгущёнка, но и какие-то готовые каши. Например, перловка (куда же без неё?), гречка или рис с мясом. И мне они нравились больше, чем то, что готовили нам повара. Хотя повара-то у нас готовили неплохо. Всё-таки отдельная рота.

Я попал как-то по делам службы в батальон и вынужден был там отобедать. В столовой на столе стояли два одинаковых бачка с чем-то одинаковым, судя по надписям, с супом и кашей, и чайник — видимо, с киселём. А рядом в одной миске лежали нарезанные куски варёного сала, а в другой — серого хлеба…

Нет, наши повара были боги! Марьян даже как-то убедил нас пожертвовать воскресными яйцами и напёк пирожков с рисом, яйцами и зелёным луком. Классный был повар, интеллигентнейший человек. Читал нам наизусть на украинском Коротича и Шевченко! Но, как многие интеллигенты и метафизики, баловался анашой. Баловался-баловался и к дембелю окончательно скурился. Это лажа, что лёгкие наркотики не вызывают привыкания, смотря как вызывать. Марьяну, по-моему, полугода хватило. Он как раз с утра на смену заступал, когда я ночь досиживал. Поэтому мы с ним регулярно пересекались. Сперва идёт на кухню, такой мрачный, раздражительный и нелюдимый. Запрётся, покурит — выходит весёлый, со всеми заговаривает, шутки пошучивает. А к вечеру — опять тень, а не человек.

Анашу-то у нас курили многие, но в основном представители Средней Азии. Им её с родины россыпью в письмах присылали. Ну, кое-что, разумеется, и нам перепадало. Так что это сказки, будто военпочта все письма вскрывала и проверяла. Не все, по крайней мере, не все письма с анашой. Мы-то, представители европейской цивилизации, всё больше алкоголем баловались. Но об этом я уже писал. Пробовал и я с ними план курить. Научился забивать косяки, добивать пяточки и освоил другие полезные навыки, но меня что-то не брало. Ну, пыхну, ну, посижу с ними за компанию.

Наркоты, мы наркоты, мы наркоты,

Наркоты — это дружная семья,

Полжизни мы отдали героину,

А остальное взяли лагеря.

В долине солнца, где Фергана,

Торгует планом мудрец-ходжа.

Из ста чилимов там валит дым,

Салам алейкум всем плановым!

— Ты жуёшь чужой кайф! — говорили мне они, улыбаясь. А у меня даже какая-то бравада была — мол, смотрите, я какой! Все хохочут, чушь несут, а я — кремень-мужик! А потом, в какой-то момент, вдруг и меня «зацепило»! И так «накрыло», что больше я этой дурью не баловался. Не понравилось мне это состояние. Да и то, что я не кремень, не понравилось. Ничего особенного не произошло, просто я привык контролировать себя.

Так что наркотиками у нас тоже ой как баловались. Правда, не кололись. Тяжёлые не употребляли. Были даже те, кто соскочил в армии с иглы. Мой приятель, сержант-казах со звучным именем Булат, как-то во время ночного дежурства разоткровенничался. Дело в том, что и коммутатор, и помещение дежурного по парку находились в одном вагончике. Коммутатор — направо, дежурный — налево. Поэтому, как только у меня ночью спадал шквал звонков, он заходил, садился напротив, через стол от меня, и мы до утра боролись со сном. То есть пили крепкий чай, курили и чесали языками.

— Хочешь, я тебе кое-что покажу? — спросил как-то он, попыхивая «Верховиной». И, не дожидаясь моего ответа, полез во внутренний карман. Со стуком выложил перед собой что-то небольшое, завёрнутое в мужской носовой платок.

— Давай, — сказал я, понимая, что решение уже принято, просто соблюдаются формальности.

— Смотри! — с облегчением сказал Булик и развернул свёрток.

На платке лежала маленькая железная коробочка. Такая, как те, в которых медики кипятят инструмент. Он бережно открыл её. В ней был аккуратно переложенный чем-то стеклянный шприц и две или три иглы к нему, упакованные отдельно. «Яйцо в утке, утка в зайце», — подумал я, даже не зная, что же ещё и подумать.

— Это мой, моя «машинка», — сказал он и, видя мой недоумённый взгляд, добавил: — Я дома сидел на игле, но сейчас нет!

И, поспешно закатывая рукава, скороговоркой:

— Смотри, все руки чистые. А раньше знаешь, какие «дороги» были?!

Я молчу, делая вид, что всё понимаю в сказанном. Я же связист, мне ли привыкать? С иглы Булик соскочил в сержантской учебке. Просто всегда на глазах, и нечем было ширнуться. Вот так и пережил все ломки в «строевой и политической подготовке». Чуть не повесился.

— Врагу не пожелаешь! Но теперь всё! Болдо! — горячился он, чувствуя, что я чего-то не догоняю. Потом этот разговор пошёл на убыль, видимо, он выговорился, убрал свою «машинку», и мы сменили тему. Вот так я узнал много нового и пополнил свой словарный запас. В роте об этом я, разумеется, держал язык за зубами, но до сих пор мысленно держу за Булата пальцы скрестно.

ДВЕ-НАД-ЦА-ТИ-СТРУНКА

Ну так вот, я отвлёкся. Только мы закрыли дверь, уселись за стол и разлили по кружкам, только мы раскидали ужин по мискам, как — бац! — стук в стену! Опаньки! Быстро прячем кружки под стол. Если это наш прапор, мы ему нальём и дело с концом, а если кто-то из господ офицеров, зачем нарываться? Ужинаем! Поправляем ремни, надеваем пилотки, открываем дверь… А тама… стоят наши пацаны с Неданчичей.

— Какими судьбами?!

— Какими-какими, — ворчит кто-то из них. — Вы же весь день катались, а нам только-только окно дали!

— Ну заходите, — говорю я, непроизвольно косясь под стол, — возможно, вечер вас не разочарует.

— Надолго?

— До утра. Мы там сцепы с рельсами36 бросили, а сами к вам, переночевать. Завтра их разгрузят, и мы пустые платформы обратно в Неданчичи затолкаем.

Пока шёл этот разговор, появились ещё две миски и две наполненные кружки.

— Что это?

— Где? — притворно завертелся Басмач.

— Ну не хотите, не пейте, — беря кружку, улыбнувшись, сказал я.

— Да ты понюхай, — наставлял ещё кто-то.

— Со свиданием! — неожиданно произнёс Крава, поднимая «бокал». Ну и правильно. Нечего затягивать. Выпили, загремели ложки, пошли разговоры, налили и ещё выпили, дело пошло. Потом, в какой-то момент, достали гитару, вскрыли ещё тушняка на закуску. Только его уже не грели, а вывалили прямо так в чью-то миску, наломали сверху лука, присолили и воткнули ложки. Господа офицеры в это время уже маловероятны, а прапорщик… Ну что прапорщик? Мы ему нальём, и дело с концом. Налили в кружки, кто-то произнёс дурацкий тост, никто его не понял и не запомнил, но все всё равно за него выпили. Потом общее застолье распалось на группы по интересам. Все загалдели, интересы переплетались, плеснули в кружки ещё, я взял гитару, собираясь спеть вместо тоста песню.

— Давай «Бричмуллу», — сказал Халиков.

— Халиков, дорогой! Ты сегодня виновник торжества, как скажешь! — воскликнул я, для фасону пару раз что-то бренькнул и запел. И, видит Бог, мне местами даже начали подпевать.

— Блин, Димыч, — сказал захмелевший Халиков весьма захмелевшему мне, когда я кончил петь и начался всеобщий галдёж. — Я в зоне такую гитару классную видел! Хотел тебе привезти. Только ты, наверное, на ней не сыграешь, — закончил он неуверенно.

— Это почему ещё не сыграю?! — возмутился я, задетый за живое.

— Ну потому что она двенадцатиструнная, а ты же на шести играешь, — ответил он задумчиво. — Вот я брать и не стал.

— Халиков, ты дурак, — сказал я радостно и беззлобно. — Что на двенадцати, что на шести играют одинаково. Звук только разный.

— Ну так что? Везти?

— Ну конечно же, вези! — сказал я, уже предвкушая, как у меня появится классная двенадцатиструнка. Я даже начал мысленно представлять её себе. Я мысленно уже обладал ею.

— А может, сейчас сгоняем? — неожиданно вмешался в разговор Крава. — Она далеко?

— Да нет, — пожав плечами, сказал Басмач, обозначив какие-то ориентиры, понятные только машинистам.

— Дим, ты как? — спросил Крава.

— Да я-то только за.

— Ну вот и порешили, — и, уже обращаясь к своим коллегам с Неданчичей: — Пацаны, мы возьмём вашу «Чмуху»37, тут недалеко. В одно местечко заскочим, гитару заберём и обратно.

— Только сильно не гоняйте, — пошутил кто-то из них.

Надо сразу сказать, что наш тепловоз в этот момент был в тупике, на станции, а «Чмуха» технически была ещё на перегоне, перед семафором, и, скажем так, юридически всё ещё занимала перегон. Именно поэтому Крава и просил ребят об одолжении.

Как мы проехали бывшие ворота, я даже не заметил. На нас никто и не обратил внимания. Да и что обращать? Чужие тут не ездят. Настроение было весёлое, о чём-то трепались, перешучивались. Шли дизелем вперёд, Халиков сидел за машиниста справа, Крава — помощником слева, а я, как всегда, перед дизелем, на табуретке посредине. Иногда я вставал и подходил к кому-нибудь, чтобы посмотреть в окно. А в окне была ночь. По сторонам ещё можно было разглядеть какие-нибудь дальние огоньки, а впереди — только бегущие в лучах прожектора блики на рельсах. Я сел обратно на табуретку. Вот так же, как сейчас эти блики, однажды в «коридоре», на въезде в  зону, от нашего двухсекционного ТЭ3 убегал лось. Правда, без меня это было, он от Халикова убегал. Убегал, убегал, потом устал, видно, или ему стало стыдно. Понял, что ему не уйти, и решил подороже продать свою лосиную жизнь. Развернулся, опустил рога и кинулся на автосцепку! Надо ли говорить, что вышло недорого.

— Большая страна — большие тепловозы! — шутили в Батьеве представители народных демократий, глядя на наш «дредноут». Ну да, «Чмуха»-то поменьше будет. Мне вдруг представилось, как дух того лося, выбрав ночь потемнее, как эта, подстережёт Басмача едущим на «Чмухе», как сейчас, чтобы поквитаться. Выйдет на пути и бросится навстречу, лоб в лоб. И сшибутся оне... Не, лось всё равно проиграет. И масса не та, да и тепловоз железный.

— Э-э-э, не… — вдруг озарило меня. А лось-то уже метафизический, это же теперь дух лося! Дух гордого дикого животного, жаждущего мщения! И лось должен быть отмщён! И лось будет отмщён! И я представил, как этот ирреальный, потусторонний лось, карающий лось мщения, облачённый в сверкающие доспехи, с сияющими титановыми рогами, изрыгающий дым и пламя…

Сцеп с рельсами — 25-метровые рельсы не умещаются по длине на 14-метровой четырёхосной платформе. Поэтому такие платформы сцепляются попарно.

«Чмуха» — маневровый тепловоз ЧМЭ٣ производства Чехословакии.

МАРОДЁРЫ

— Бл…ть! — внезапно воскликнул Басмач. Вытаращив глаза, дёрнул тормозной кран и резко обхватил двумя руками спинку сиденья. Я обернулся на возглас, пытаясь понять, в чём дело, и в этот момент почувствовал страшный удар.

В себя я пришёл, сидя на полу. Стояла тишина. Стояли и мы. Дизель не работал. За окном — тьма. Наверное, так же ощущает себя экипаж подбитой субмарины. Кто-то включил дежурный свет. По лицу, заливая левый глаз, текла кровь, но боли я не чувствовал. Мельком взглянул на Халикова. Тот всё так же сидел, крепко обхватив спинку и ошарашенно глядя куда-то вперёд и вдаль. Посмотрел налево. Это было не так удобно, пришлось сильно крутить головой. Крава тоже сидел на полу, смотрел на меня, и у него на лбу, алея и набухая, миллиметр за миллиметром рос рог!

«В него вселился метафизический лось!» — догадался я, представив, как сверкающий доспехами демонический зверь бросился на нашу «Чмуху», пробил в прыжке, обернувшись нарвалом, моторный отсек и захватил моего товарища. Перепутал направление удара, дурак! Халиков-то с другой стороны, тоже мне демон…

— Сцепы! — неожиданно воскликнул Халиков. — Они оставили сцепы, они говорили об этом, — продолжил он, сбавляя голос на каждом слове. Эту информацию надо было переварить. Я, не вставая, протянул левую руку и взял с полки пачку одноразовых респираторов. Так-то мы их почти не носили, а вот пригодились. Вскрыл одну упаковку, вынул марлевый намордник и принялся им вытирать кровь. Потом второй, потом третий... У меня была рассечена бровь, крови набежало много, но больше вроде бы не текло. Только, как говорят сантехники, «сопливилось», подтекало. Все сразу как-то протрезвели.

— Всё, гитара мне, кажется, больше не нужна, — подытожил я, — предлагаю возвращаться.

— Да я пытаюсь! — нервно сказал Басмач, одновременно дёргая, казалось, за все рычаги и нажимая все кнопки сразу. — Дизель не заводится!

— Круто, — проворчал я себе под нос. Вот так вот, в зоне, в разбитом тепловозе проторчать ночь до утра, а потом... А что потом? Хорошо, если «губа», хорошо, если мародёрство не припишут. Всплывёт. Припишут. И ещё напишут. Тут дисбат уже светит. Вляпались. Я огляделся. Видно, у всех нас были одни и те же мысли. Даже у Халикова. Понимая, что на него надежды мало и всё, что мог, он уже сделал, я повернулся к Краве.

— Слышь, надо что-то делать, — провёл я слова через паузы и, подумав, добавил: — Хоть попытаться.

— Ты как? — немного помолчав, спросил он.

— Да нормально, — ответил я. И, уже понимая, к чему он клонит, добавил: — Пойдём, посвечу.

Ночь была ясной и безлунной, по всем законам жанра. Сверху сияли звёзды, через них прокатывали редкие облака, а вдалеке горели огни.

— Это вэвэшники, — сказал Крава. Час от часу не легче. Только этих упырей нам ещё и не хватало. Мы даже сразу стали как-то тише разговаривать, хотя — чего уж было теперь? Я взял фонарь, который помощнее, и, спрыгнув на землю, подсветил ему снизу общим светом. Он распахнул дизель и завозился, подсвечивая себе ещё отдельно, где надо, сам. Не знаю, был ли от меня какой толк, но там, наверху, я был точно лишний. В какой-то момент задранная рука с фонарём затекла, и я поставил его на плечо. В том, что дизель запустится, не было никакой уверенности. Честно скажу, я уже мысленно готовил себя к самому худшему, когда он неожиданно затарахтел.

— Подымайся, а то Басмач на радостях без нас уедет! — весело крикнул Крава. Настроение как-то сразу улучшилось, и даже захотелось шутить и курить. Ё! Мы же до сих пор не курили! Первый стресс прошёл. Залезли в кабину, открыли окошки, достали сигареты. А на улице-то прохладно.

— Ну что, двигай к дому! — задорно сказал кто-то из нас Халикову как ямщику. Двигатель пыхтел, Халиков тоже заулыбался, отпустил локомотивный тормоз, взялся за рукоятку контроллера, «Чмуха» дёрнулась, но мы никуда не тронулись.

— Автосцепка!38 — ответил Басмач на наши вопросительные взгляды. — Она не срабатывает! Я не могу отцепиться!

Мы переглянулись. Ещё раз вылезать в ночь никто не хотел.

— Ну и хрен с ней, потащим сцепы к нам, а там разберёмся!

— Точно! Здесь, что ли, всю ночь торчать?!

Понятно, что я очень, очень сглаживаю и адаптирую нашу речь. В советской армии, да в такой ситуации, так никогда не разговаривали. Но это же книга, а потом — прошло время, я стал старше, на многое стал смотреть иначе, в конце концов, это могут прочесть наши дети! Поэтому прими на веру, дорогой читатель, правдивость этих диалогов.

— Да не может он! Там ещё, видно, и башмаками подпёрто! — вот так вот, как при маневровых работах на башмаках катать, так пожалуйста, а когда это реально надо, так нате вам! Впрочем, сцепы с рельсами, они тяжёлые, это вам не порожние полувагоны.

— Это уже твоя работа, — сказал, не глядя на меня, Крава. — Я не пойду.

Имеет право, подумал я, открыл дверь и вышел в темноту — «на броню». Было уже даже как-то зябко. Я прошёл вперёд, вдоль дизеля, спустился по лестнице на насыпь, дёрнул расцепной рычаг, отошёл и махнул фонарём, мол, давай. Тепловоз дёрнулся, клацнул, потом ещё раз, но с места не стронулся. И только тут я догадался осветить и внимательно рассмотреть саму автосцепку. Вы видели биржевую скульптурную композицию «Бык и медведь»? Вот это была она, и в ней был корень всех зол. От удара автосцепки заломило и закусило. Одну задрало вверх, другую вниз и так заклинило. Причём заломило так, что мне даже показалось, будто их изогнуло. Тепловоз безуспешно дёрнулся ещё раз. Высунулся Крава.

— Ну чё там?!

— Тащи лом и кувалду!

«Я всё равно не знаю, где они лежат», — подумал я. Как выяснилось, а и знал бы, не достал. Они лежали в дизеле, а ключа у меня, разумеется, не было. Крава принёс инструмент и встал рядом со мной, уныло разглядывая заклинившие автосцепки.

— Ну и что будем делать?

Идей у меня не было, но делать что-то было надо. Поэтому я взял, не говоря ни слова, у него кувалду и принялся молча, что было силы, с остервенением долбить по ним наугад. Словно мне был даже не важен результат, просто хотелось наказать, наказать, наказать! Надавать по зубам! Напугать и заставить подчиниться бездушный металл. Потом — то ли я выдохся, то ли злость прошла. Крава забрал у меня кувалду и тоже некоторое время безуспешно пооколачивал железные зубы.

— Я вот что думаю, — сказал я, немного успокоившись и отдышавшись. — Расколачивать их дальше в попытке разъединить бесполезно. Давай наоборот попробуем. Сдвинем верхнюю вниз, а нижнюю вверх. Попробуем привести в нормальное положение.

— И как нижнюю подымать будем?

— Не знаю, — честно признался я, — начну с верхней. А потом, немного подумав, добавил с надеждой: — Было бы две кувалды…

— Второй кувалды нет.

— Ну тогда будем бить так — одной то сверху, то снизу, — и всё во мне как-то сразу подуспокоилось. Я понял, что делать. Я принял решение. В конце концов, мы сейчас вдвоём, сменяясь, как молотобойцы в кузне, одолеем эту напасть. Я не знал, сколько уйдёт на это времени и сил, да сколько бы ни ушло… Но в итоге хватило меня одного и трёх минут моего остервенения. Как говорится, главное — это настрой и понимание, да и занятия гирями, видно, тоже не прошли даром. Произошло как с дизелем, в какой-то, опять-таки, самый неожиданный для меня момент сцепки распались. Мы были свободны.

Обратно ехали молча. Не было сил, так все устали. Хорошо, что мы не трогали Халикова. Хотя бы он был в состоянии не кемарить и следить за дорогой. Мы возвращались на базу.

К нашему прибытию банкет уже подходил к концу, но нам, правда, оставили. Хотя, может, держали для прапорщика, который так и не пришёл.

— Мы вашу «Чмуху» тюкнули, — сказал Крава после того, как мы выпили, и в двух словах поведал, как скатались за гитарой. Только тут все заметили и Кравин «рог», и мою разбитую бровь. Потом побежали осматривать битый тепловоз, но пьяными в темноте никаких критичных изъянов не нашли.

— Да ладно! Мы его завтра ещё раз демонстративно грохнем! — сказали ребята. На том и порешили и пошли спать. А утро вечера мудренее.

Автосцепка — автоматическое сцепное устройство, которое осуществляет сцепление единиц подвижного состава без участия (либо при минимальном участии) человека.

АВТОПИЛОТ

Шила в мешке не утаишь, да и бровь на лице не спрячешь. Как поначалу отбрехивался перед начальством, я и не помню. Но потом — то ли подзажило, то ли все попривыкли. В конце концов, дембель с разбитой бровью — сам дурак. Опять-таки, драки у нас в роте редкостью не были. Помню, как меня это потрясло, когда только перевёлся из Львова в Батьево. Как раз уходили осенники.

Вот опять в Карпатах выпал снег,

А приказа всё, как прежде, нет.

Ждут Василий и Андрей,

Ждёт Рустам и ждёт Сергей,

И Соколов39 пусть думает скорей.

Понятно, что имена и клички ставились по ситуации. В тот год это были в основном ребята с Кавказа. Сами прикиньте сочетание: осень, Закарпатье, а значит — молодое вино, кавказцы, дембель.

Очередной покидающий родную часть закатывал пир. Иногда и не на одну ночь. Он проставлялся, накрывал стол для всех, вне зависимости от срока службы. Хотя эта часть была уже совсем неуставной. Где-то за полгода до моего появления в роте пьяные деды запихали молодого в горящую печку головой. Запихали по-быстрому, просто так, типа пошутили. Травм он не получил, так только, волосы подпалил. Тем не менее в итоге его комиссовали через дурку. Потом, видимо, дома, он что-то рассказал, потому что приезжали из военной прокуратуры, привозили его с матерью, но он, появившись в роте и снова увидев бывших дедов, замолчал, замкнулся и ушёл в несознанку. В общем, дело закрыли, но те, говорят, стали вести себя потише. Тем не менее вино лилось рекой, горланились песни, гремели барабаны и танцевались зажигательные танцы.

Не знаю, как называются эти кавказские тамтамы, но у нас в роте тогда таких было два. Говорили, что из дома специально на дембель передали. Видимо, для достойных проводов бойца на Родину. Кстати, тот связист, которого я сменил, тоже был, по-моему, из Владикавказа. Ну и заканчивалось всё это порой заурядными разборками и массовой дракой. Тогда я впервые вплотную познакомился с этой народной забавой и выучил её нехитрые правила: не задавай вопросов и держись тех, кого знаешь. А также понял, почему в роте нет ни одной целой табуретки. Приятно, что иногда всё-таки удавалось поспать. Зная, что мне заступать на сутки, на моём участии в «торжестве» сильно не настаивали. Но и прерывать его, конечно, никто не собирался. Так и отдыхал в этой какофонии. Потом я попривык и понял, что не высыпаться для связиста это норма, главное — чтобы работал «автопилот». Как-то, уже на втором году службы, будит меня Сашка. Опять осень, в роте какой-то очередной гудёж, мне на сутки, я только прикорнул.

— Вино будешь?

Сажусь на кровати и, ещё не проснувшись, как выученный урок:

— Буду.

— Ну тогда сходи притащи из столовой себе кружку.

А я сижу и думаю: а вот что я попрусь в столовую, я сейчас туда позвоню, ребята пойдут и кружку-то мне захватят. И вот я, сидя в палатке на кровати, в полусне вижу, что я в вагончике, на узле связи, что передо мной — коммутатор. Движения отточены до автоматизма, срабатывает механическая память. Я жестом фокусника в одну руку беру к уху воображаемую трубку, другой выхватываю из воздуха воображаемый штекер, вставляю его в воображаемое гнездо и, нажимая на воображаемый тумблерочик, посылаю воображаемый вызов… Прямо-таки этюд для театрального училища! Хвала небесам, ангелы мне не ответили.

— Сань, — говорю, — столовая не отвечает, там, похоже, уже нет никого.

Он внимательно смотрит на меня, мои «махинации» руками и сочувственно говорит:

— Сиди, я сам принесу.

И только потом, когда я уже пил из принесённой мне кружки налитое другом вино, до меня постепенно дошло, что же я вытворял.

Офицеры в момент упитий в палатку, как правило, не заходили. Потому что иногда били и офицеров. Били, конечно, не всех, многих уважали и могли прежде выслушать. Но некоторых били, причём даже на трезвую голову. Например, Эдик, мой дед, тот, к которому меня изначально определили вторым на коммутатор, при мне набил морду подполковнику, заму начальника штаба бригады. Ну, правда, он на тот момент уже был дембелем, а тот полез ему подворотничок срывать, неправильно, мол, подшито, с проволочкой, не по уставу. Ну, Эдька и взбеленился. Хорошо так ему пропечатал. Так этот крендель, его на «губу» отправить не сумев, отправил меня за какую-то невинность «на лопату», в батальон связи. Ведь всё подгадал. На «губу» нас не брали, «на лопате» — дембель всё одно дембель, а так он и меня приструнил, и его на неделю одного на коммутаторе оставил. Интрига-ан! Ой, зря я тогда Эдьке не помог. Надо было тоже разок ногой пнуть. Знал бы тогда хоть, за что «на лопату» отправили. Но я-то тоже к тому моменту уже, считай, был без пяти минут дед. Так что сильно не пострадал.

Соколов — здесь: Соколов Сергей Леонидович. С 22 декабря 1984 года по 30 мая 1987 года — министр обороны СССР. Потерял пост после полёта Матиаса Руста.

«НА ЛОПАТЕ»

Была весна, светило солнце, мы били шурфы под опоры контактной сети. Наверное, для этого есть какая-то машина, но мы же были в армии. Двум солдатам выдаются две штыковые лопаты с обрезанными черенками. Такие подрощенные сапёрные. Два ведра и верёвка. Любители исторических реконструкций должны заинтересоваться. И вот — бьётся шурф под так называемый «стакан» — фундамент опоры. Метр на метр на четыре глубиной. Фактически колодец. Рыли, сменяясь. Полчаса один, полчаса другой. Один роет, другой ведро с грунтом вынимает. Норма была — два шурфа на человека в день. Не знаю уж, из каких лагерей она пришла, но при мне никто её не выполнил. Во-первых, рыли в уже отсыпанном грунте, а это глина с крупным камнем. То рыли, то ломом били. Во-вторых, опалубку не ставили, её просто не было, а потому глубоко зарываться было стрёмно. Били метра на два с половиной — три, так, чтобы с головой — и шабаш. Потом бетонный стакан — он, скорее, напоминал рюмку — подрубался кувалдой до нужной длины-высоты и ставился в шурф. Но это уже делали другие.

В принципе, мне даже понравилось. Пока сверху лежишь, на солнце щуришься и загораешь. В небе стрижи носятся, в траве кузнечики стрекочут. А потом — в шурф, а там — тень, сырость и прохлада, черви ползают и жужелицы бегают. Стало быть, разнообразие. Дня два или три я так оттягивался, как раз столько, чтобы в радость. А потом увидел меня их комбат, ну, он-то меня знал, удивился:

— А ты что тут делаешь?

Вот как интересно получалось — меня к нему в батальон, а он и не в курсе. Только на лицо признал.

— Да вот, — говорю, — товарищ майор, прислан к вам на  перевоспитание.

— Ну так что ж ты здесь перевоспитываешься? Дуй на узел связи, а то там мои службу валят.

На коммутаторе ребятам я сразу сказал, чтобы конфликта не было и недопонимания:

— Пацаны, я к вам ненадолго. Меня к вам на перевоспитание кинули, сейчас я тут умеренно прогнусь и отправлюсь восвояси.

— Ну ты только это, гнись поаккуратнее, а то ты уйдёшь, а нам потом под этим углом ещё жить.

— Ну так давайте вместе подправим чего надо, где поможете, а заодно и попридержите.

В общем, вот так загорал я ещё пять дён. Работы оказалось действительно немного. Ребята просто маленько обленились. У них и коммутатор-то стоял символический, маленький — полевой, да и тот неполный. Кабель кое-где переложили, ну и новый городской телефон с номеронабирателем в боксе у гражданских линейщиков40 подрезали, а свой взамен оставили. Армия — нищета.

Так вот я и отбывал свои сутки ареста, но это незачёт, до «губы»-то меня так и не довезли. До «губы» как-то, уже гораздо позже, всё-таки довезли моего второго напарника Женьку. И посадили, ажно на десять суток. Опять замначштаба расстарался. Сначала, как и меня, везли суток трое, он всё сидел в роте, подшивки менял, а потом-таки упекли. И время, главное, выбрал удачно. Какие-то манёвры были, полный КП офицеров и даже комбриг на месте! Любил он, видно, нас. Ну я, сколько мог, держался, меня там даже где-то ребята подменяли, когда могли. Хоть поесть, хоть ещё по какой нужде. Спал урывками. На коммутаторе даже звонок включил! Никогда до этого не включал — раздражал, слушал только, как реле щёлкает. И сутки на восьмые-девятые, не помню, как — ночью отключился. Прихожу в себя, коммутатор звенит, я вместе со стулом лежу на полу.

Поднимаю глаза — стоит какой-то мужик в тренировочном костюме. И только я хотел указать ему направление траектории, он на меня как завизжит! Тут я признал и обмер — комбриг! И то ли от этого крика или от этой усталости что-то, как говорят, оборвалось во мне.

— «Губа»? — говорю, — да везите! Я хоть отосплюсь. Я тут уже десятые сутки один бултыхаюсь!

Тут и он замолчал, стоит смотрит, видимо, пытается понять причину моей солдатской наглости. А потом только бросил отрывисто:

— Томина ко мне, Квадритского ко мне, — и ушёл.

А наутро привезли с «губы» Женьку, и я отправился спать. Оказывается, у Емельченко ночью разболелись зубы, и он решил вызвать нашего медика Квадритского. Коммутатор не ответил, и он пошёл сам, и, поскольку коммутатор по пути, сперва ко мне. Врывается, это мне уже рассказывали, я сижу, коммутатор звенит. Он меня за плечо дёрнул, ну я вместе со стулом и упал, а дальше вы знаете.

Линейщик — здесь имеется в виду гражданский линейный надсмотрщик городской или железнодорожной телефонной сети.

УКРОЩЕНИЕ ОГНЯ

На Чернобыле таких приключений уже не было. Там наконец-то и нормально спали, и прекрасно ели, и досуг… неплохой был, а работа — ну куда ж без неё — и работа была. Иногда после трудового дня, если время было позднее, а так было ближе, мы шли ночевать не к себе, а в общагу к «партизанам». Она располагалась в здании бывшей школы. Именно оттуда я захватил на память обожжённый томик Сервантеса со штемпелем чернобыльской библиотеки. Ещё там был какой-то клуб «Сталкер», но я туда так ни разу и не зашёл.

Во-первых, меня пугал и отталкивал пафос, а во-вторых, мы слабо понимали, что делать нам, девятнадцатилетним, среди сорокалетних мужиков. Хотя иногда они даже нам фору давали. Помню, как-то вечером, после работы, мы с ними изрядно посидели. Причём, когда мы пришли, посиделки уже были в разгаре. И, как водится, праздник окончился сам только тогда, когда закончилось всё. Все угомонились, уснули, а потом… Правильно, потом наступило утро. Всё выпито, а ближайший магазин в тридцати верстах. И воскресенье! Казалось, судьба наносит удар за ударом. И вдруг кто-то там у стены вскинул вверх руку и радостно воскликнул:

— Мужики! Так ведь Пасха! С Пасхой, мужики! Христос воскресе!

И потянулся народ на погосты. Но люди были взрослые, солидные, а потому и поминали каждого, а некоторые даже крестились. К третьему погосту солидности, правда, уже поубавилось. Послышались реплики.

— Хлебушком не прикрыли, жлобины! Как пить-то?! И водка подвыветрилась, и закусить нечем!

И я понял, что пора двигать к своим, всё дальнейшее было понятно и уже неинтересно.

***

Уезжают в родные края

Дембеля, дембеля, дембеля.

И, куда ни взгляни в эти майские дни,

Всюду пьяные бродят они.

Дембель, он же как монах ангельского чина. Человек, который по факту всё ещё здесь, но его уже как бы нет. Поэтому логическим завершением армейской карьеры зачастую становится работа каптёром или истопником. Видимо, где надо рассудили так же и назначили меня истопником и каптёром в офицерском общежитии. Я выдавал постельное бельё, собирал постельное бельё и топил печь.

Общежитие было трёхэтажным коттеджем с батареями и своим котлом. Маленькая чугунная печь стояла в подвале, топилась мелким углём и грела котёл. Я почему так подробно рассказываю? Потому что это был мой путь к совершенству, и тут важно не упустить ни одной детали. Мне выдали на растопку старых досок и бутылку с бензином. Сначала я поступал как учили. Я колол щепу, разжигал её и растапливал от неё уголь. Бензином я не пользовался. Я, конечно, не был в школе отличником, но во дворе на спор с одной спички три костра разжигал! Но потом вдруг подумалось: ведь если судьба дала мне в руки бензин, может быть, стоить попробовать? И когда я попробовал разжигать с бензином, вышло так, что печь уже горела, а у меня ещё оставались неизрасходованные лучины. Тогда я начал экспериментировать. Я нашёл маленький мерный стаканчик на тридцать граммов и стал, растапливая печь, по граммулькам подплёскивать бензин в пламя, постепенно уменьшая количество щепы. Как-то я поторопился и плеснул сразу много. Грохнуло сильно, но всё обошлось. И я отскочил, и печь уцелела. Так я понял, что она меня учит, словно говоря тем самым: «Не торопись, ты всё успеешь. Умерь свой пыл, доверь его мне».

И вот — утро триумфа! Я снимаю пилотку и ремень, сажусь на низкую табуреточку перед распахнутой топкой, засыпаю из ведра совком уголь, плещу на него точную меру бензина и подношу спичку. Всё, процесс пошёл. Пламя сначала просто пляшет сверху на угле, но я по чуточке продолжаю подливать бензин. Методично, спокойно, раз за разом, выверенной мерой, и постепенно пламя просачивается вниз, обволакивая уголь, и он занимается! Сначала нехотя, как бы невзначай, как бы понарошку, как скромный гость за радушным столом.

— Ах, нет-нет, мне, право же, неудобно, я только попробую и пойду.

— Ну что же вы, и даже чаю не попьёте?

— Ну вот только если чаю…

— И непременно откушайте пирожных.

— Ну что вы, что вы, мне, право, так неловко…

— Не обижайте хозяйку! Кстати, между нами, это старинный семейный рецепт, такое вряд ли где ещё удастся попробовать…

Всё, сделал это! Я больше не буду ползать перед ней на коленях, вымаливая огня. Отныне я знаю, чего она хочет.

— Тебя мучает жажда? Ну так изволь! В моей левой руке бутылка, в правой руке… Я отрешённо сижу перед печкой и подливаю бензин в пламя. Механически и бездумно, сверяясь с биением сердца. Моя голова пуста. В ней больше нет места сомнениям и тревогам. Всё, я дембель, теперь я точно дембель! Я разжёг каменный уголь бензином! Разжёг потому, что мне было лень колоть щепу. Я пошёл рука об руку со своей ленью, и мы одолели…

— Авилов! — услышал я голос сзади и обернулся. Это был знакомый майор-химик, тот самый, который возил нас молодыми на химсборы.

— Что сидишь? Вставай, иди, собирайся!

— Куда?

— Тоже мне, связист! Я знаю, а он не знает! На дембель! Приказ вышел — всех дембелей с Чернобыля к первому мая по домам. Собирайся!

ДОМОЙ!

Домой! Неужели всё? К первому мая! Неужели домой? Знаете, бывает такое счастье, когда ты даже не представляешь, как к нему относиться. Такое, которому надо бы так возрадоваться, так отдаться, что ты уже и не понимаешь как. Так вот только сидишь, ошарашенный, и ни одной мысли в голове, потому что ты просто не знаешь, что думать. К тому же в наших «звёздных» войсках весенники на дембель уходили в июне, а если что, то могли ещё и задержать. Собственно, Чернобыль был классическим «если что». Поэтому мы ко всему были готовы, но только не к дембелю, а тут такая оказия!

Разумеется, прямо с Вильчи по домам мы отправиться не могли, сначала нас отправили к месту постоянной дислокации, в Мостиску. Как доехали — я не помню. Видимо, как в пьяном бреду. А по прибытии в часть пришло отрезвление. Моей парадки в каптёрке не оказалось. Не то чтобы я её как-то специально готовил. Я не подкладывал жёсткие пластины под погоны, не пришивал кантики из белого провода и не плёл из бельевого шнура аксельбанты. Нет, я не занимался такой ерундой. Но парадка у меня была.

Ровно год назад, именно в этой самой парадке я приехал во Львов. Это тогда, когда меня первый раз отправляли на Чернобыль и я опоздал. А теперь — парадка пропала. Причем в таком положении оказался не только я. Каптёр, слабо говорящий по-русски, своим беспомощным блеянием нам ничем помочь не мог. Видимо, в моей парадке ушёл кто-то из осенников.

Сложилась отчаянная ситуация! Документы были на руках, двери части для нас были распахнуты настежь, но дембель был в опасности! Обстановка накалялась. Нервные и злые, мы, конечно, готовы были вытрясти из каптёра душу ногами. Но нам не нужна была его душонка, нам были нужны наши парадки, и вообще мы хотели домой!

Вечером того же дня мы вскрыли его закрома и сели ковыряться в казённой рухляди. Слава Богу, свои ботинки и фуражку я в итоге нашёл, а вот брюки и китель с кем-то ушли без меня. В конце концов я подыскал себе нечто подходящее по росту, но именно что подходящее. Брюки были коротковаты. Борьба шла за каждый миллиметр. Пришлось распороть, отгладить, заново сметать подвороты и приспустить пояс на бёдра. Китель на меня тоже как-то сел, но вот застёгивать его я опасался.

Впрочем, я-то что? Я-то ладно! У меня хотя бы пятьдесят пятый. Размер ходовой. Понятно, почему «ушёл», и понятно, что можно что-то поискать и подобрать. А вот у нашего ротного писаря Макса навскидку размер был дай бог сорок восьмой и рост где-нибудь шестой с половиной. Кому понадобился этот костюм глиста-милитариста, было совершенно непонятно. У нас в роте второго такого бойца не было. Наверное, каптёры что-то намухлевали между собой, и его парадка ушла к кому-то из батальона. В итоге, дабы не выносить сор из избы, где-то на складах ему нашли подходящее по размеру офицерское «пэша», которое, разумеется, тоже пришлось подгонять, ушивать и утюжить.

Одним словом, первого числа дембельнулись только избранные. Мы же с Максом уходили одними из последних и смогли покинуть родную часть только числа четвёртого. Нам было по пути, оба мы были из Москвы, так что вместе домой и поехали. Я в расстёгнутом кителе, непрерывно одёргивая штаны, Макс — в отглаженных кирзачах и ушитом наспех офицерском пэша. Впоследствии мы с ним даже разок встречались. На гражданке он заделался рэкетиром и как-то пригласил нас с женой в подконтрольный ему ресторанчик. В результате под конец этой дружеской посиделки я чуть было не стал соучастником криминальной разборки.

Но всё это случилось уже потом, а пока мы просто торопились домой. По пути во Львов к нам присоединился дембель-железнодорожник из батальона, у него была пересадка в Москве. Во Львове же на вокзале мы зацепились языками ещё с одним дембелем-чернобыльцем. Правда, парнишка был не железнодорожником, а сапёром, но какая разница? Ему же тоже нужно было в Москву. В зале ожидания народу было не протолкнуться и билетов в кассе, как водится, не было. Я не знаю, что бы мы делали, если бы инициативу и наши документы не взял в свои руки Макс.

— Мы чернобыльцы! Мы ликвидаторы! — громогласно заявил он, размахивая над головой пачкой военных билетов.

Странно, что никто из нас, стоя в очереди, почему-то об этом не подумал.

— Нам на дембель! — провозгласил он, и — о, чудо! — толпа расступилась и в стене показалось окно кассы. Ну, Макс, ну, голова! Одно слово — писарь!

— Мы чернобыльцы. Ликвидаторы, — повторил он своё заклинание, просовывая наши документы в окошко. — Нам бы четыре до Москвы.

Сначала возникла недолгая пауза, а потом натруженный женский голос холодно произнёс:

— Билетов нет, но… — вдруг смягчился его тон, — через два часа проходящий, далеко не уходите, я вас позову.

Два часа… Мы призадумались. Можно было, конечно, всё это время проторчать в зале ожидания, но, по-хорошему, надо было бы чего-нибудь прикупить себе в дорогу.

— Ну что? — вдруг с вызовом спросил кто-то из нас. Все вышли из оцепенения, оглядели друг друга и, посовещавшись, оставили сапёра сторожить вещи, а сами пошли искать магазин.

Нужный магазин, разумеется, оказался прямо напротив комендатуры. Не то чтобы во Львове не было других магазинов. Львов — прекрасный город, и магазинов в нём хоть отбавляй, но не всякий магазин нам подходил. Мы же были дембелями, мы же ехали домой и ехали прямо с Чернобыля. Смекаете? Да даже по медицинским соображениям мы не могли ограничиться куском хлеба и треской в кляре. Ну а раз в этом магазине таки был алкоголь, то, стало быть, в нём была и очередь. Я мысленно прикинул, успеем — не успеем, и дисциплинированно пристроился было в хвост, но тут, опять размахивая пачкой военных билетов, на середину торгового зала вышел Макс.

— Мужики! — воздев руки, вдохновенно воззвал он. — Нам до поезда полтора часа, мужики! А мы на дембель с Чернобыля едем! Сами понимаете, мужики! Ну, вы ж понимаете! Мужики-и-и! — ещё раз напоследок воскликнул он, потрясая над головой нашими документами, драматично заламывая руки и хватая себя за горло. И мужики всё сразу поняли. Даже я был ошарашен силой его драматического таланта. Нам опять уступили очередь, нам стали совать деньги и даже предлагали потом подбросить до вокзала…

Примерно так же я ощущал себя, когда полтора года тому назад в составе химотделения ехал в кузове бортовой машины на химсборы в Чернигове. Наш ЗИЛок остановился зачем-то в рощице на просёлке, и его тут же буквально облепили невесть откуда появившиеся добрые женщины. Некоторые из них по возрасту годились нам в матери, а некоторые были и того старше. Они совали нам яблоки, какую-то выпечку. Наш сопровождающий поначалу попытался было их урезонить.

— Да что ж тебе, жалко, что ли?! — возмущались они — Это ж солдатики, ребятки, сыночки, защитники наши!

И наш старший смирился, отошёл в сторонку, отвернулся и закурил. А я сидел молча в кузове, грыз яблоко и думал: «Вот откуда, откуда в них столько уверенности, что я непременно их защитник?»

Может быть, на этот раз в винном отделе у нас было больше причин ощущать себя «защитниками», но мне всё равно было как-то не по себе.

«Милые люди, — думал я, — если б вы только знали, как мы вас там защищали! Если бы вы только знали...»

От денег мы, конечно, отказались. Сердечно всех поблагодарив за предоставленную нам возможность отовариться без очереди, мы прикупили бутылок восемь «Стрелецкой» и знаменитую «Горілку з перцем». Потом в соседнем отделе почему-то долго выбирали между «Завтраком туриста» и «Глазами в томате». Наверное, мы просто подспудно надеялись, что нам на прилавок выложат что-нибудь ещё. Наконец поняв, что больше ждать нечего, да и некогда, купили и того и другого. Уложив в сумку и рассовав по карманам покупки и ещё раз на прощание всех сердечно поблагодарив, мы отправились на вокзал. Бутылки, торчащие из карманов моих брюк, оттягивали штанины вниз, и теперь, то и дело поддёргивая их на ходу, я даже подумал, что, пожалуй, так и надо было носить форму, начиная с самой Мостиски.

С билетами всё получилось тоже очень удачно. Буквально как только мы вошли, женщина-кассир, высунувшись почти по пояс из окна кассы, замахала на очередь рукой, выкрикивая:

— Ну-ка-а-а! Разошлись! Разошлись! В стороночку! Где тут ребята-чернобыльцы?

— А вот, мы здесь! — весело воскликнул Макс с двумя пузырями в карманах галифе, куртуазно подскакивая к кассе.

Наши документы были у него, да и деньги, как оказалось, уже тоже. Как, однако, легко и незаметно умеют некоторые люди всё под себя подгребать, брать на себя ответственность, нести её, ну и делиться, если что, ею со всеми.

Проходящий поезд оказался фирменным, скорым Прага — Москва, а вагон оказался еврокупейным.

Ухоженный, светлый, чистый, с накрахмаленными хрустящими занавесочками на окошках и белоснежными салфеточками на столах. Ангелоподобные чешские проводницы приветливо нам улыбались, проверяя наши билеты. Можно было подумать, что за всё наше смирение, за все наши страдания, за все наши тяготы и лишения на дембель мы угодили в железнодорожный рай. Нет-нет, вы только себе представьте: вы дембель, у вас восемь бутылок «Стрелецкой», «Перцовка» — и вы в раю!

Так получилось, что три места у нас было в одном купе, а четвёртое в другом. Нашей соседкой оказалась милая пожилая дама. Как только поезд тронулся, мы не стали скрывать от неё своих намерений, а тут же выставили на стол содержимое своих карманов и, многозначительно разбирая сумку с продуктами, предложили ей поменяться местами с нашим товарищем, на что она с радостью согласилась. Так мы и остались в купе вчетвером, своим мирком, а впереди нас ждали целые сутки пути и свободы.

Жалко, конечно, было, что так и не удалось заскочить на Львовский железнодорожный коммутатор. Хотелось перед отъездом воочию познакомиться с девчонками-телефонистками, с той же Лилькой, например, да и попрощаться с ними.

Но всё произошло как-то стремительно, бегом-бегом. А я даже и не знал, где находится этот коммутатор. С другой стороны, оно им было надо? Если они на месте и работают, то днём нагрузка такая, что головы не повернёшь. А если сейчас другая смена и моих знакомых там нет, то и мне тогда что там делать?

Вспомнилось почему-то посвящение в студенты. Нас вывезли в какой-то дом отдыха и для начала всех расселили по номерам. Вот так же, вчетвером, мы уселись за стол. Да-да, свобода. Демонстративно побросали на него пачки сигарет, закинули ноги и закурили. Вот мы уже почти взрослые, а значит, почти свободные люди. Впереди — взрослая жизнь: обязательства, ответственность, а сегодня ночью была только свобода. Думали ли об этом? Сомневаюсь. Помню, у меня была пачка сигарет «Визит», чёрная с жёлтым. Шестьдесят копеек! Красивая, мне очень нравилась. Я сидел и романтично курил, закинув ноги на стол, так, как это делали крутые парни в крутых американских фильмах. По-взрослому, как я думал. Ну обычно же я так никогда не делал, а это должно же было чем-то отличаться от того, как я это делал обычно. Потом к нам заглянула какая-то хорошенькая девчушка и спросила, нет ли у нас чего выпить. Из озорства, беря на слабо, мы налили ей полстакана водки и с интересом стали ждать. Прямо стоя в дверях, она лукаво прищурилась, хмыкнула и выпила всё одним залпом. Потом кокетливо улыбнулась, произнесла:

— Ой, чего-то хочется, а кого, не знаю!

Хохотнула, хлопнула дверью и исчезла.

Поезд вёз нас домой, в неизвестность, а я сидел и искал в воспоминаниях своё будущее. Начали с «Горiлки з перцем». Пока ты ещё трезв, хочется ощутить вкус. Раздражало только то, что закусывать приходилось рыбными тефтелями и в купе нельзя было курить. Поэтому приходилось то и дело вскакивать из-за стола и бегать в тамбур. После третьего стакана сапёр распахнул свой дембельский дипломат и извлёк из него свой дембельский альбом. Наш товарищ из батальона присоединился к нему, достав свой. Нам с Максом доставать было нечего.

Дембельский альбом — это такой народный солдатский скрапбукинг. Сначала покупался большой альбом для фотографий, потом он разброшюровывался. Покупался плюш, обложка «оборачивалась бархатом». Потом на разноцветной фольге объёмно выдавливались и вырезались буквы. Например: «ДМБ-1987». Чтобы они держали форму, их изнутри заливали ПВА, смешанным с песком. Когда раствор высыхал, буквы клеились на обложку. Потом приходила очередь кальки. Калька нарезалась в нужном количестве по формату страниц. Бралось сорок первое перо, тушь — и с пожелтевших уже образцов на просвет перерисовывались нужные картинки. Потом красивым почерком на страницы вписывались умные мысли, правильные стихи и пацанские песни. После чего альбом сброшюровывался обратно, странички через калечку, и последними на ПВА утюгом приклеивались фотографии. И, судя по этим калькам, судя по этим стихам и песням, все мы черпали мудрость из одного колодца. Разными были только фотографии, да и то лишь потому, что мы служили в разных частях. Потом, когда мы все по достоинству оценили труд каждого, я достал свою дембельскую гитару, ту самую, на которой мы расписались у четвёртого энергоблока. Пару раз что-то бренькнул для форсу, и мы нестройно запели наши дембельские песни. Когда слова знали все, никто никого не слушал, а когда кто-то слова забывал, он замолкал, вслушиваясь, ждал знакомых слов, подхватывал и вновь никого не слушал.

Взгляд печальный ты брось на КП —

Не сидеть больше нам на «губе».

До свиданья, «кусок»,

Наш закончился срок,

А теперь на вокзал марш-бросок.

На вокзале подруга в слезах

Тихо шепчет: «Останься, солдат!»

— Нет! — ответит солдат, —

Пусть на ваших плечах

Будут руки лежать салажат.

А потом «Машину» пели, «Воскресенье», ну и «Бричмуллу» — «тюремную песню». Куда же теперь без неё?

На следующий день спросонья голова, конечно, была тяжёлой, но не болела. Вот за что всегда любил перцовку, да и вообще горькие настойки, так это за то, что голова после них не раскалывается. Поэтому никто с утра не выламывался, судорожно не похмелялся, а просто все сдержанно позавтракали чем бог послал: «Стрелецкой» и «Килькой в томатном соусе». А потом — потом была дорога, потом надо было просто убить время до Москвы. О чём-то говорили, смотрели в окно, бегали курить в тамбур, выбегали на станциях, покупали с рук пирожки, варёную картошку, солёные огурцы и вяленую рыбу. В какой-то момент, выйдя покурить, вдруг вспомнили, что поезд-то чешский.

— А почём у вас пивко? — задорно спросил Макс проходящего мимо проводника.

— Пива нет, — на ходу развёл руками чех-проводник.

— Стойте! Как нет?! А Staropramen?! Мы же видели во Львове. У вас же был Staropramen!

И ведь точно, был. Я помнил эти бутылки в его руках, мы даже хотели было для разгона побаловать себя чешским, да отвлеклись на перцовку, а потом и из головы как-то вылетело.

— Пива нет, — ещё раз, растерянно улыбаясь, развёл руками проводник.

— Нет, значит?! — мрачно, с угрозой переспросил сапёр. — А что есть?

Не знаю, понял ли это проводник, но я отчетливо почувствовал, что в тамбуре назревает международный скандал. Однако тот только невозмутимо ответил:

— Есть кола.

— Дружище, — словно растолковывая ребёнку очевидные вещи, начал Макс, — ну на хрена нам твоя кола?

— Нам бы пивка, понимаешь… — продолжил он, радушно улыбаясь, обнимая проводника за плечи и вставая между ним и сапёром.

— Пива нет, — устало выдохнул проводник.

И это было с его стороны очень опрометчиво. Сапёр оживлённо задвигался, набычился и засопел в бойцовском нетерпении. Не знаю, как долго Максу удалось бы того блокировать, но вдруг:

— Пиво есть! — вмешался в разговор наш невесть откуда появившийся четвёртый товарищ. Он демонстративно поднял перед собой тяжёлую холщовую сумку и позвенел ею.

— Ну и хрен с тобой! — зло огрызнулся сапёр и, ни на кого не глядя, молча вышел из тамбура.

— Извини, — сказал Макс, отпуская проводника и пожимая плечами. Мол, так уж вышло. Засим и разошлись. Мы отправились к себе в купе, где, собравшись снова за одним столом, закрыли дверь, чтобы никто не мельтешил, достали тарань, взяли по бутылочке, хлопнули крышечками, и как-то всё опять на душе улеглось. Посыпались истории, байки, анекдоты.

Это сейчас все носятся: живое пиво, живое пиво! А тогда всё пиво было живым. Ну, так, примерно суток трое со дня выработки. И хотя было очень похоже, что, покупая его, наш товарищ недоглядел и пиво уже находилось при смерти, это не испортило нашего настроения. Другого всё равно не было, а мы умели радоваться и тому, что есть.

Мчится поезд быстрей и быстрей,

Он увозит домой дембелей.

Ничего не щадя,

Всё пропьют до рубля

Дембеля, дембеля, дембеля.

Офицеры завидуют нам,

Дембелям, дембелям, дембелям.

Им служить двадцать пять,

А мы едем опять

Наши майские зори встречать.

Когда поезд сделал последнюю перед Москвой остановку, мы выскочили на низкий перрон поразмяться и покурить на свежем воздухе. В вагоне было жарко и душно. Я давно уже снял китель, галстук и расстегнул ворот. Чтобы галстук не потерялся, я его оставил болтаться на груди, пристёгнутым зажимом к рубашке. Макс просто разделся по пояс и щеголял бледным «могучим» торсом. Впрочем, и остальные тоже выглядели не менее живописно. Оставался последний перегон, последний рывок, так сказать. Всего лишь час пути, ну или чуть поболее того. Было по-весеннему свежо, небо было чистое, погода отличная, все шутили, щурились, дурачились. Беда зашла со стороны солнца. Никто её тут не ждал, когда шибко глазастый сапёр, бросая окурок, вдруг задумчиво произнёс:

— Глянь-ка, кажись, патруль к нам идёт.

Все тут же повернули головы в ту сторону, куда он смотрел.

— Лейтёха какой-то.

— И кадеты.

— Не, не кадеты, это срочники.

— Срочники — это лучше.

— Ну-ка, ко мне бегом! — крикнул старший патруля, делая нам жест рукой.

— Ща документы спрашивать начнёт.

И в этот момент поезд тронулся. Мы быстро на ходу, бросая окурки, повскакивали в вагон.

— Ага, щас! — победоносно воскликнул Макс, обернувшись к патрулю и делая на прощание широкий жест. Нет, не тот, когда воровато перед собой мельтешат средним пальцем, а именно широкий — всей рукой и от плеча. Вскочив в тамбур последним, он опустил подножку, сложил кулак в дулю и, высунувшись из вагона по пояс, потом ещё долго вертел ею воздух.

— Дурак ты, Макс, — сказал я ему, когда мы вновь оказались в своём купе.

— ?

— Ну, он позвонит сейчас со станции в Московскую комендатуру, и нас уже будут ждать.

— Да ладно!

— Чё «да ладно»? Поезд он знает, вагон знает, телефон на станции есть...

Складывались молча. Молча приводили себя в порядок, поправляя значки и застёгиваясь на все пуговицы.

— Надо было идти «по гражданке», — с сожалением констатировал я, глядя на себя в зеркало. Все промолчали.

Тук-тук. Зеркало «уехало», дверь открылась, и вошла проводница. Любезно поблагодарив её, мы забрали свои билеты. Поезд замедлил ход и, тоже тихо постукивая, начал неторопливо втягиваться в Москву. Тых-тых… тых-тых… «Они все всегда стучат по два раза, — подумал я, — наверное, их так научили, возможно, один — это мало, а три — это уже назойливо». Чтобы хоть как-то замести следы, мы собрались и прошли вперёд по ходу состава. Миновали вагон-ресторан и, когда поезд остановился, выскочили на перрон уже где-то там, у первого вагона. Выскочили и замерли, озираясь.

Вот так же было, когда в десятом классе у Чека уехали родители и мы собрались у него дома «чисто мужской» компанией. Чек жил в двенадцатиэтажке напротив. Родители его были состоятельными по тем временам людьми. Хорошо обставленная трёшка, джинсы, магнитофон и даже видак. Скинулись, купили водки, накрыли на стол. Всё чин чинарём, но к двум часам ночи неожиданно кончились сигареты. Сначала мы пошли было на «Ждановскую». С той стороны метро по ночам таксисты торговали «Космосом» по рублю. Но у таксистов курева тоже не оказалось. На обратном пути увидели табачный киоск с разбитым стеклом. Это Валерка, наш бывший одноклассник, на днях напился и швырнул в него кирпичом. Вместо стекла изнутри была прибита фанерка. Мы её аккуратно с угла продавили и вынули пачку «Примы». Пачку «Примы»! А потом полночи шугались и петляли дворами по лужам, чтобы «милицейские псы не взяли наш след»…

Но на вокзале нас никто не встречал. То ли лейтенант не позвонил, то ли расчёт оказался верен и нас ловили где-то ближе к хвосту состава. К Ленину и в само здание мы не пошли, а, обойдя его левой рукой, выскочили из-под дебаркадера, со стороны электричек. Дабы не искушать судьбу, в город тоже выходить не стали, а, не доходя до платформ, благополучно спустились по лестнице в вестибюль Арбатско-Покровской линии и сдержанно, по-мужски распрощались. Вот и всё, больше нас ничего не связывало.

До «Ждановской» я не поехал. Там всегда, сколько я помнил, паслось наше родное девяносто четвёртое и скучали кадеты с красными повязками на рукавах. Поэтому я вышел на «Рязанке» и, смешавшись с толпой, двинул дворами через Вострухина. Вот моя поликлиника. Пятиэтажки. Какое-то непонятное одноэтажное здание. Пятиэтажки. Цветущие яблони. Детские сады. Родная школа. Миновав школьный стадион, я снова выскочил к пятиэтажкам. Вот она, наша помойка. Вот он, мой дом. Мой подъезд. Пятый этаж. Моя дверь. Ключ под ковриком. Два оборота. Всё. Всё! Я дома! Радость! Радость?! Ну скажи, скажи! Скажи, что ты чувствовал? Радость?!

Нет.

Опустошение.

***

Я отслужил. И слава богу.

Чернобыль — это не Афган.

У каждого своя дорога:

Кому венок, кому стакан.

Я отслужил — и хватит. «Болдо»,

Как говорил сержант-казах.

Два года — это очень долго.

Ты всё прочтёшь в моих глазах.

Я отслужил. Виват свобода!

Я отслужил. Как отсидел.

С восемьдесят седьмого года

Освобождён от ратных дел.

Я отслужил. Я выпил чашу.

Утёрся, отплевался... Всё.

И я уже не буду «нашим»

Посмертно в списки занесён.

Я отслужил. И славлю Небо.

Хотя теперь военкомат

Мне говорит, что я там не был, —

Я всё равно безумно рад.

Я отслужил. Погоны скинул,

Поставил галочку в судьбе.

Мне не посмотрят косо в спину,

И я могу сказать себе:

Я отслужил. Два года прожил,

Прорвался из последних жил.

Я отслужил. Мороз по коже…

Я отслужил. Я отслужил…

Иллюстрации Алексея Макаревича

Иллюстрации Насти Даниловой

Если мы, одного призыва, скажем, сели попить водочки и попеть песен — это пьянка. Если водку пьют лица разного срока службы, то это уже неуставные взаимоотношения. И без разницы, кто кому наливает.

— Ну как, — говорю, — переговорил с домом?

— Нет, я номером ошибся. Но я не сильно ошибся, он на соседней улице живёт.

...«бздыньк» и всё — нет ворот, а Халиков — уже легенда.

И только я хотел указать ему направление траектории, он на меня как завизжит! Тут я признал и обмер — комбриг!

Кому понадобился этот костюм глиста-милитариста, было совершенно непонятно. У нас в роте второго такого бойца не было.

Дмитрий Авилов

Кошка с одним хвостом

Сборник рассказов

Корректоры:

Татьяна Королева

Татьяна Брылева

Редактор:

Мария Кигель

Дизайн и верстка:

Андрей Семенов

Иллюстрации:

Алексей Макаревич

Ольга Чикина

Анастасия Данилова